Стрелка на шкале дрогнула. «Живая», — сказал Тарас вслух. «Ишь ты».
Он вытянул антенну через опущенное стекло наружу и закрепил её на держателе зеркала, примотав изолентой. Железо было такое холодное, что пальцы прилипали. Теперь надо было найти их.
Это и была та работа, которую он не делал 35 лет. Срочную он отслужил в войсках связи, на радиостанции средней мощности, и три года подряд его жизнь состояла из ручки настройки, наушников и шипения. Потом была полицейская академия, и всё это ушло.
Но руки помнили, и, как выяснилось, помнили лучше, чем голова. Полоса была широкая, крутить её всю наугад — это до рассвета, и всё равно ничего. Тарас откинулся на сиденье и стал думать не про полосу, а про машину.
Он видел их машину. Месяц назад в небольшом посёлке у конторы лесного предприятия, когда приезжал за соляркой по разнарядке. Чёрный внедорожник стоял у крыльца, и он тогда обратил внимание на две вещи — на тонированный задний ряд, где, как положено, не разглядеть ничего, и на антенну.
Антенна была не автомобильная и не телефонная. Короткий чёрный штырь с утолщением сантиметров пятнадцать на магните посреди крыши. Он прикинул длину и вспомнил простое правило, которое вбивали в него на первом году службы — длина антенны привязана к волне.
Чем короче штырь, тем выше частота. Пятнадцать сантиметров — это не связь на сто километров и не полицейская волна. Это то, чем в лесу говорят охотники, вальщики и все, кому надо докричаться на пять-семь километров.
Маленькие носимые станции, которых в каждом хозяйстве по десятку. И работают они в верхнем куске диапазона, там, где четыреста тридцать три мегагерца. Тарас поставил палец на шкалу и пошёл оттуда, медленно, по два деления, задерживаясь на каждом и слушая по десять секунд.
Через двадцать минут он сходил к яме и подсыпал ещё земли. Просадка была меньше ладони, но была. Вернулся, сел, пошёл дальше по шкале.
В наушники шипело ровно и пусто. Один раз он поймал чью-то дальнобойную волну, сквозь треск пробилась музыка, весёлая, с гармошкой, и мужской голос сказал: «Вить, я на двести восемнадцатом стою, у меня тут гололёд, не гони».
Потом всё ушло. Он опять ходил подсыпать. На этот раз просадка была на два пальца больше, чем в прошлый.
Счёт у него теперь шёл не по часам, он шёл по ладоням земли. На очередном заходе, ближе к утру, в наушники щёлкнуло, и сквозь шипение вошёл голос. Близкий, громкий, с придыханием, будто человек говорил на ходу.
«Третий, ответь, третий!» Тарас замер и чуть довернул ручку. Он услышал в наушнике собственный пульс раньше, чем услышал ответ: «На связи».
«Ты где?» «На базе. Грузим». Он сидел в темноте, в кабине, с прижатым к уху наушником и не шевелился.
Голоса были трудными для слуха: гуляли, проваливались, резались на середине слова. Они говорили обрывками, кличками и полунамёками. Так говорят люди, которые знают, что эфир открытый и слушать его может кто угодно.
«С этим что?» — «Тихо всё. Вчера картинка пришла, сегодня пришла, лежит». — «Картинка какая?» — «Да как всегда. Трава, кочка, туман. Одна была смазанная, под утро я смотрел, там ничего. Зверьё прошло».
Тарас медленно выдохнул. Вот оно, вот его чужая лень. Снимок с его плечом ушёл вчера в 9.40, и человек на том конце открыл его, увидел мазню и решил, что зверьё.
«Молчит слишком долго», — сказал Бондаренко. «Кто молчит?» — спросил Вадик. «Она молчит. Вторые сутки лежит и не просит», — ответил Бондаренко. Пауза.
Треск. «Ну так и хорошо», — отозвался Вадик. «Дурак ты, Вадик». Голос Бондаренко стал ниже и злее, и Тарас узнал в нём человека, привыкшего командовать. «Она должна была на вторую ночь заорать, что отдаст. Все орут, а эта не орёт».
«Может, окочурилась?» — спросил Вадик. «Может», — ответил Бондаренко. Молчание секунд на пять.
«Вот это и плохо. Если окочурилась, у нас ни бумаги, ни концов». Тарас сидел, не двигаясь, с закрытыми глазами и запоминал каждое слово.
Он делал это двадцать шесть лет и умел. «Бондарь, а если она правда…» — «Не “если”. Утром поедем и посмотрим».
Так. Значит, Бондаренко. Значит, тот самый бригадир, которому она три года считала зарплату.
«Сколько нас?» «Все. И Артём с пилорамы. Он нужен».
«На двух?» «На двух». В эфире опять пошли треск и провал, потом ещё чей-то далёкий разговор про дизель, и Тарас терпеливо ждал. Он сходил подсыпать землю и вернулся.
Просадка шла. Спустя некоторое время они заговорили снова, и теперь в эфире был третий. Третьего Тарас не слышал.
Третий был в телефоне у Бондаренко, и слышно было только, как Бондарь отвечает, и по его ответам можно было собрать вторую половину. Голос у Бондаренко изменился. Он стал ровным, почти вежливым — тем голосом, которым разговаривают не с хозяином даже, а с тем, от кого зависит, сядешь ты или не сядешь.
— Понял. Нет, ничего. — Да я говорю, лежит она.
Пауза. — Так рано же ещё, темно. Мы бы к девяти.
Долгая пауза. — Есть. Понял.
— Со сканером возьмём. — Тарас подался вперёд. — Да он в кофре у Артёма.
— Да работает, мы на прошлой неделе проверяли. Ну как, он показывает, идёт сигнал с коробки или не идёт. Если идёт, значит, она на месте, значит, никто не трогал.
— Если не идёт, значит… — Пауза. — Понял. Понял, Андр…
Он осёкся на половине имени. — Понял. Сделаем.
Тарас медленно снял наушник. Вот теперь он знал всё, что нужно, и от этого знания у него по спине пошёл холод, не имевший отношения к морозу. Они приедут утром.
Шестеро на двух машинах. И привезут с собой прибор, который покажет им, идёт сигнал от коробки под колодой или не идёт. И тогда вся его работа — трава, лапник, уложенный дёрн, следы, уведённые по хребтику, каждая минута этой ночи, каждый камень — вся его работа станет не стоить ничего.
Потому что прибор не смотрит картинку. Прибор слушает. Он посидел ещё, глядя перед собой в лобовое стекло, за которым медленно светлела полоска неба над гривой.
До рассвета оставалось несколько часов. Тарас оставил рацию, включённую на приёме, убавил громкость до шёпота, вылез из машины и пошёл к яме, быстро по хребтику, придерживая левую руку. Оксана лежала, как лежала.
Дыхание было редкое. — Оксана, слышишь меня? — Слышу. — Не спи, не спи, слушай.
Он разгрёб траву у щели. — Вопрос: когда они собирали эту коробку, у них что-нибудь в руках было? Инструмент, прибор, что-нибудь? — Не помню.
— Помнишь. Ты всё помнишь. Закрой глаза и посмотри.
Она молчала так долго, что он испугался. — Кусачки, — сказала она наконец, — и отвёртка маленькая. Ещё фонарик во рту держал.
— Кто держал? — Молодой Вадим. — Хорошо. А Бондаренко что делал? — Смотрел.
— Он не помогал. Он только в конце наклонился и что-то повернул.
Тарас почувствовал, как у него мелко задрожали пальцы. — Чем повернул? — Не знаю. — Оксана, чем? — Он снял с шеи, — сказала она медленно, вытаскивая это из себя, как из глубокой воды. — У него на шнурке под курткой что-то висит. Он вытащил, наклонился, повернул, и она пискнула.
— Один раз. — Потом он повесил обратно. — Что там было на шнурке, ты видела форму? — Маленькая, как от домофона.
Она надолго замолчала. — Плоская, железная. — Ключ? — Наверное, ключ.
Тарас выпрямился и постоял, глядя в светлеющее небо. Коробку ставили под ключ. Значит, её можно и снять под ключ.
Значит, есть железка, которая всё это отпирает, и эта железка висит на шее у человека, который через несколько часов сюда приедет. — Спи, — сказал он. — Полчаса.
— Я разбужу. — Он вернулся к машине, влез в кабину и снова взял наушник, просто чтобы проверить, не ушли ли они с волны. Они не ушли.
— По времени как? — спросил Бондаренко в наушнике. Ему ответил третий, на этот раз не по телефону, а в эфир, коротко и спокойно, голосом человека, который никогда ни перед кем не повышает тона. — К рассвету закроем вопрос со сканером, — сказал чужой голос в наушнике.
Тарас снял наушник и положил его на сиденье. Было двадцать пять минут четвёртого. Рассвет в семь сорок.
Ехать им от базы час с небольшим, значит, выйдут они часов в шесть, и на гате будут в семь с чем-то, к свету, как и сказано. Четыре часа. Он посчитал ещё раз, вслух, потому что вслух надёжнее.
Четыре часа. Одна машина. Одна лебёдка.
Одна пила, если заведётся. Две сигнальные ракеты. Топор, ножовка, моток троса, лопатка.
Одна рука. Рук было полторы. Левая держала, но не тянула.
Он посидел ещё полминуты, ровно столько, сколько нужно, чтобы дать мысли выстроиться в очередь, и вылез из кабины. Всю ночь он думал, как её достать. Это была неправильная мысль, и он с ней просидел двенадцать часов.
Достать её нельзя. Сигнал пойдёт, и где-то у чужого человека в кармане тренькнет телефон. Ключ, которым это отпирается, висит на шее у Бондаренко под курткой.
Значит, не надо думать, как достать. Надо думать, как дожить до того, как ключ окажется здесь, и как забрать его у того, кто его привезёт. Они сами везут ему то, что нужно…
