Он взял лопатку и подкопал с другой стороны, чтобы завести под бревно трос. Вот тут он и упёрся. Между половинами колоды, снизу, поперёк, стояла скоба.
Толстая, кованая, с проушиной и загнанным в неё штырём, из тех, какие ставят на воротах скотных дворов. Она стягивала обе половины и уходила концами в дерево. Никакого замка на ней не было.
Ключ к ней не подходил, потому что к ней вообще ничего не подходило. Тарас ощупал её пальцами всю. Дважды.
Он сел на пятки и сказал вслух то, что думал, и слово было короткое. — Что там? — спросила Оксана. — Скоба.
— И что? — И что, что твою колоду сначала надели на тебя, а потом сколотили. Разжать её нельзя, можно только поднять всё бревно целиком. — Он посидел секунду, подсчитывая.
Кряж метра два длиной, сосна сырая. Сорок с лишним сантиметров в комле. Кубометр сырой сосны под девятьсот килограммов.
Тут кубометра нет, тут треть. Значит, центнера три. Три центнера он не поднимет ни рычагом, ни руками — не поднял бы и в молодости.
А вот лебёдка поднимет. — Оксана, я схожу за машиной. Двадцать минут.
— Не оставляйте меня с ним. — Он связан. — Всё равно.
Тарас подумал, взял разряженный карабин из подроста и положил его в траву у её правой руки. — Он пустой, — сказал он, — но он этого не знает. Свой внедорожник он подогнал к яме в семь сорок, когда солнце уже встало и туман по низине пошёл клочьями.
Дальше была работа, которую он делал по шагам и вслух, потому что вслух не собьёшься. Сначала жгуты. Он знал про это одну вещь, не медицинскую, а служебную.
Человека, который долго лежал придавленный, нельзя просто вытащить. Люди, которых достают из-под завалов, умирают не под бетоном, а через час после того, как их подняли. Он этого никогда не видел сам, но слышал на занятиях тридцать лет назад, и в голове это застряло намертво.
Он разрезал ножом два своих ремня, расчистил глину вокруг её бёдер и наложил жгуты выше пазов, не туго, как на кровь, а плотно, как перетягивают шланг. — Больно? — Нет. — Скажи, если будет.
— Я не почувствую. — Знаю, — сказал он. — Ты просто скажи, если.
Потом трос. Он завёл его под комель, сделал петлю, подвёл вторую петлю под вершину, чтобы кряж шёл ровно, и свёл концы в одну точку над серединой. Потом подложил под трос два обрубка горбыля, чтобы он не пилил дерево и не срывался.
Барабан пошёл со звоном, тонким, ноющим, на одной ноте. Слабина выбралась. Трос натянулся, колода дрогнула и приподнялась сантиметра на три.
— Идёт, — сказал Тарас. И в эту секунду трос на мёрзлом бревне пошёл юзом. Петля соскользнула к комлю, кряж перекосился, клюнул вершиной вниз, и Оксана закричала.
Крик был короткий и страшный, тот самый, которого он ждал сутки и всё-таки не был готов. Тарас отпустил кнопку и бросился на колоду, придержав её плечом. Стоял так, вжимаясь, и чувствовал, как в правом боку под рёбрами разворачивается горячее.
— Живая? — Да, да. — Она задыхалась. — Оно дёрнулось.
— Я знаю. Сейчас всё сначала. — Он сбросил трос, размотал, переложил петли ближе к концам и сделал на каждой петле стопорный узел с зарубкой в дереве: топором по два удара с каждой стороны, чтобы петля легла в паз и не ездила.
На это ушло ещё двадцать минут. Во второй раз пошло ровно. Колода поднялась на ладонь, на две, на локоть.
Из-под неё потянуло тёплой прелой землёй. Тарас держал кнопку и смотрел не на бревно, а на её лицо. Ещё, ещё чуть.
Когда кряж повис на высоте колена, он застопорил барабан, подпёр его снизу двумя обрубками и полез в яму руками. Ноги были там, где им и положено, и они были ногами — синебелые, в глине, чужие. Он подхватил её подмышки и потянул на себя, медленно, по сантиметру, придерживая колени.
Оксана вышла из земли. Она вышла из неё через сутки с лишним и в первую минуту не сказала ничего. Тарас положил её на брезент, укрыл тулупом из машины, подоткнул края.
Потом сел рядом на землю, потому что стоять больше не мог. «Тарас Михайлович, вы тут? Я вас не вижу». «Это от света. Пройдёт». Она заплакала, сухо, без слёз, одними плечами. И сказала что-то и не узнала собственного голоса.
Он вернулся к ней не тот, каким был. Чужой, сорванный, низкий. «Всё», — сказал Тарас.
«Всё, девка. Кончилось». Нести её пришлось на руках.
До машины было сорок шагов. Он поднял её с брезента, перехватил поудобнее, левая рука держала, но не тянула, и вся тяжесть пошла на правую и на спину. И пошёл.
На двенадцатом шаге в боку встало так, что он остановился и постоял. На двадцать шестом остановился опять. Она была лёгкая, килограммов пятьдесят.
И всё равно это были пятьдесят килограммов для человека, пятидесяти восьми лет, не спавшего сутки, сорванной рукой и сломанным ребром. Он донёс её до машины за сорок шагов и ни разу не переложил, потому что перекладывать значило бы её уронить. Посадил на переднее сиденье, откинув спинку, включил печку на максимум.
«Дупло», — сказала Оксана. — Что? — Флешка. — Она облизнула губы.
— На свороте к гате у столба с отражателем стоит старая берёза, кривая. С той стороны, которая к дороге, дупло на высоте груди. Я её туда сунула в пакете, когда мы остановились шину смотреть.
Тарас посмотрел на неё. — Ты её везла с собой и спрятала по дороге? — Я побоялась. Соломия сказала: «А вдруг обыщут?»
— Умная у тебя сестра. — Да, — сказала Оксана и закрыла глаза. Берёзу он нашёл сразу.
Пакет лежал в дупле под трухой, промокший, и флешка внутри была сухая. Он положил её в тот же нагрудный карман, где лежал ключ, и поехал дальше, на бугор. Кравчук ждал его на свороте…
