Он заорал не от боли, а от неожиданности, и это было самое ценное. Тарас прошёл двенадцать шагов за четыре секунды. Он не побежал сломя голову.
Он не стал прыгать сверху, потому что сверху прыгают в кино, а в жизни сверху ловят коленом живот. Он подошёл сбоку, наступил сапогом на карабин и отфутболил его в траву, за спину. Бондаренко уже рвал ногу из петли и был почти свободен.
Дальше было плохо и коротко. Бондаренко был моложе на семнадцать лет, тяжелее на двадцать килограммов и злее. У Тараса работала одна рука.
Всё, что у него было, — это знание, куда тот двинется. Бондаренко освободил ногу и пошёл на него снизу, с колена, головой в корпус. Так идут все, кто дрался в зоне.
Тарас не стал встречать. Он шагнул назад и вправо, ровно на полшага, и Бондаренко провалился мимо и поехал коленями по мокрой глине. Тогда Тарас ударил.
Ударил он правой, коротко, сверху вниз, ребром ладони по шее сзади, туда, куда бьют, чтобы человек на секунду перестал понимать, где верх. Он делал это в последний раз лет двадцать назад и делал плохо, но попал. Бондаренко ткнулся лицом в глину.
Тарас навалился всем весом, коленом между лопаток и придавил. Левой он сгрёб его правую руку и стал заворачивать за спину, и тут левая отказала совсем. Бондаренко вывернулся, крутанулся под ним и ударил локтем назад, вслепую.
Удар пришёлся под рёбра справа. Внутри у Тараса что-то хрустнуло тихо и обыденно, и дыхание кончилось. Он не отпустил.
Он держал, хрипя, и перехватывал, и они катались по мёрзлой глине у самого края ямы, и глина была холодная, как железо, а каждый удар коленом отдавался в кость. Он чувствовал во рту густой вкус железа и не сразу понял, что прикусил щёку изнутри. Бондаренко подмял его и потянулся рукой в траву за карабином.
Карабина там не было. Он потянулся дальше, повернув голову, и вот эти полсекунды Тарас и ждал двадцать шесть лет по крупицам. Он рванул вверх правым плечом, сбросил его вбок и всем телом придавил вытянутую руку к земле.
Потом, не поднимаясь, достал из-за голенища то, что лежало там с ночи, — короткий охотничий нож — и приставил плашмя, обухом к шее. — Лежи, — выговорил он. — Лежи.
— Я тебя резать не буду, но я старый и злой, и рука у меня дрожит. — Бондаренко лежал и дышал. — Лежи, — повторил Тарас.
Он лежал. Тарас сидел на нём, привалившись плечом, и ждал, пока к нему вернётся дыхание. Возвращалось оно плохо.
Справа при каждом вдохе кололо так, что темнело в глазах. Он посмотрел на человека под собой — на затылок, на содранные костяшки, на серое от бессонницы ухо. Пять лет назад он стоял во дворе бюро и ничего не сделал.
Сейчас он сидел верхом над тем, кто закапывал живую женщину, и в руке у него был нож. — Тарас Михайлович, — тихо сказала Оксана из ямы. — Молчи.
Он убрал нож. Потом расстегнул на Бондаренко куртку и полез за ворот. Руки были в глине, в крови, чужой и своей, и пальцы слушались через раз.
Под свитером на груди нашёлся шнурок, тонкий, кожаный, засаленный. Тарас перерезал его ножом и вытащил. На ладони у него лежала железка, плоская, тяжелее, чем казалось, размером с полпальца, тёмная от носки.
Он поднёс её к глазам. На ключе не было ни одной кнопки, только зуб под чужой замок. Тарас повертел железку в пальцах и сунул её в нагрудный карман.
Замок был не тут. Замок был там, внизу. Бондаренко он оттащил на пять шагов, перевернул лицом вниз и связал ему руки за спиной обрезком той самой петли, а ноги — своим поясом.
Затянул туго, потом ослабил на палец, потому что на морозе туго связанные руки за час становятся мёртвыми, а мёртвые руки в протоколе никому не нужны. Карабин он унёс и положил в двадцати шагах, в подросте, откинув затвор и вытряхнув патроны в карман. Потом вернулся к яме и присел.
— Живая? — Живая. — Смотри на меня, слушай. Я сейчас буду копать.
— Долго. Если станет больно, скажи. — Мне не больно.
— Мне вообще ничего. — Это я знаю. — Он начал сбоку от плеча, отступив на две ладони.
Он копал правой рукой короткими движениями, снимая по три-четыре сантиметра и утрамбовывая стенку ладонью. Спешить было нельзя. Если стенка поедет, глина уйдёт под колоду, вес перераспределится, и всё, чего он добивался сутки, кончится за секунду.
Через двадцать минут он дошёл до торца. Колода лежала, как она и рассказывала. Сосновый кряж, распиленный вдоль и стянутый двумя железными хомутами.
Между половинами были выбраны пазы, и в эти пазы, как в колодке, легли её ноги ниже колена. Он расчистил торец, лёг животом на мёрзлую глину и посветил фонарём в щель под бревном. Коробка была там.
Плоская, серая, в резиновом чехле, придавленная всем весом. От неё уходили тонкий провод вверх и вбок, а короткая антенна уходила в мох. И сбоку в корпусе была прорезь, узкая, с зубом.
«Режу», — сказал Тарас. Он подсунул руку и попробовал достать до прорези. Не дотянулся.
Локоть упирался в стенку. Тогда он копал ещё двенадцать минут. Ключ вошёл со второго раза и повернулся туго на четверть оборота.
Внутри щёлкнуло. На корпусе погас маленький красный огонёк, которого он до этого даже не видел. Тарас лежал лицом в глине и слушал собственное дыхание.
Потом достал нож и всё-таки перерезал провод, идущий в мох. Двумя движениями. И концы развёл в стороны.
«Ключ можно повернуть обратно. Перерезанный провод обратно не срастишь. Готово», — сказал он, выбираясь.
«Оно молчит». — «Совсем?» — «Совсем». — «Тогда доставайте», — сказала Оксана, и голос у неё впервые за сутки дрогнул по-человечески…
