Он развернулся и пошёл вверх, в бурелом. И на третьем шаге уже бежал, насколько это можно назвать бегом у человека, который сутки не спал и полтора часа назад выложился на трёх километрах. Кравчук сказал ему вслед:
— Тарас Михайлович, не глупите! — Он не ответил. Он бежал и на ходу пересчитывал, и от этого счёта ему становилось холодно. Он считал пятерых, которые пошли на поляну цепью.
Он развёл их по тропам, одного уронил в яму, второго завёл в туман, двоих отправил хлопком ракеты на хребтик — час хода в обход. А Бондаренко не пошёл цепью. Бондаренко ушёл с гати первым, ещё до того, как Кравчук отдал команду.
Он не стал ждать, пока начальство додумает. Он взял фонарь и пошел своим ходом, коротким путем, по волоку. Тарас это понял только сейчас, задним числом, вспомнив, что за все время у гати ни разу не слышал его голоса после слов про пропил.
Три километра. Бондаренко вышел минут за сорок до него. Тарас выбрался на волок и пошел по нему открыто, потому что скрываться было уже незачем и некогда.
Туман поднимался, за гривой светлело всерьёз, и стволы проступали из белого один за другим, и всё вокруг стало серым, мокрым и очень отчётливым. Со стороны гати ровно, ни на что не отвлекаясь, гудел работающий двигатель: внедорожник так и не заглушили. Он вышел на старую гарь без десяти семь и сразу лёг.
Бондаренко стоял у ямы. Он стоял не над самой кочкой, а в трёх шагах от неё, боком, лицом к просеке, и расположился так, что видел сразу оба конца, и подход со стороны волока, и подход от подроста. Трава и лапник были сорваны и раскиданы.
Ватник валялся в стороне. Голова и плечи Оксаны были открыты. В правой руке у Бондаренко был карабин, не на плече, а в руках, стволом вниз.
Тарас полежал в мокрой траве секунд двадцать, разглядывая. Подойти незамеченным было нельзя, он это понял сразу, без надежды. Слева открытая глинистая просека, двести метров голого пространства.
Справа подрост, но подрост редкий, молодой, и в нем человек виден с пятнадцати шагов. Сзади хребтик, но с хребтика выходишь прямо в лоб. Он лежал и думал, и в голове у него не было ни одного варианта.
А потом Бондаренко сказал, не поворачивая головы: — Ну ты выходи, дед. Я тебя слышал еще от поворота.
Тишина. — Она без тебя тут не орала бы, — добавил он. — Она молчала двое суток, а как я подошел, крикнула.
— Значит, предупреждала кого-то. — Тарас закрыл глаза. Вот это и была его ошибка.
Он сам велел ей молчать, чтобы её не услышали. А она услышала чужие шаги и закричала не от страха, а чтобы он знал. Он поднялся во весь рост и вышел на просеку.
— Далеко не иди, — сказал Бондаренко. — Вот там стой. — Тарас остановился в двенадцати шагах.
Они смотрели друг на друга через тонкий утренний туман. Бондаренко был крупный, широкий, в распахнутой куртке с содранными костяшками на правой руке. Лет сорок с небольшим.
Лицо серое от бессонной ночи. — Ты кто вообще? — Коваленко. — Это мне ничего не говорит, участковый бывший.
Бондаренко усмехнулся. — Пенсионер, — сказал он. — Отлично.
— Пенсионер с лебёдкой. Знаешь, что ты сделал? Ты нам машину под дерево положил, и Артёму ногу сломал, и себе на пятнадцать лет наработал. — Дерево само упало.
— Ага. — Ты ствол опусти, — сказал Тарас. — Я безоружный.
— Вижу, что безоружный, — сказал Бондаренко. И, не глядя, повел стволом вбок, туда, где в земле лежала голова Оксаны. Вот тут у Тараса внутри всё оборвалось, и он этого не показал.
— Не туда смотришь, — сказал он ровно. — Она тебе не нужна. — Да? — Она тебе нужна живая.
— Мёртвой она тебе бумаги не отдаст, и сидеть ты за неё будешь по полной, а не по лесной статье. — Умный, — сказал Бондаренко. — Ты прям как Андрей Олегович, он тоже всё объясняет.
Он помолчал и добавил: — Только он-то объясняет, а сидеть буду я. — Тарас услышал в этой фразе всё, что было нужно, и отложил на потом. — Слушай сюда, дед, — продолжал Бондаренко.
— Мне твои рассуждения ни к чему. У меня простой вопрос. Где бумаги? Она мне не сказала за двое суток.
— А теперь у меня есть ты. — И что? — А то, что она за тебя скажет. — Он кивнул на яму.
— Я ж вижу. Ты тут двое суток сидел, камни ей грел. Я канавку видел.
— Она за тебя отдаст. Или ты за неё. — Тарас Михайлович, не слушайте его, — сказала Оксана из земли.
— Он врёт. — Он всё равно… — Заткнись, — сказал Бондаренко, не повышая голоса.
Она замолчала. И стало ясно. Разговором это не кончится.
Тарас стоял в двенадцати шагах, на открытой глине, без оружия, с рукой, которая не поднималась выше груди. Напротив — здоровый мужик с карабином, который контролировал и его, и яму, и оба подхода. Взять его можно было только одним способом — заставить сдвинуться.
Слева от Бондаренко, шагах в пяти, начиналась тропа к подросту, та самая звериная тропка, на которой с прошлой осени стояла петля. Петлю он ставил на косулю. Трос-двойка, скользящий узел, привязка к согнутой вершинке молодой березы, взвод на сучок.
Высота по колено. С прошлой осени она стояла и ржавела, и он про неё вспоминал каждый раз, когда шёл мимо, и каждый раз ленился снять. Всю ночь он ходил тут кругами и знал, где она.
Осталось сделать так, чтобы Бондаренко сделал пять шагов влево. Заманить его не выйдет, не дурак. Значит, надо не заманить, а оттолкнуть.
Человек не идёт на то, что ему говорят. Человек отходит от того, чего он не понимает. Тарас медленно расстегнул плащ.
— Руки! — Бондаренко вскинул карабин. — Руки держи! — Смотри! — сказал Тарас. — Я достаю одной рукой.
— Двумя не могу. Рука порвана. — Он засунул правую руку за пазуху медленно и вынул оттуда коробку, пятнистую, под кору, с коротким чёрным усом антенны.
Бондаренко замер. — Это что? — Это твоя камера, — сказал Тарас. — Я её ночью снял.
— Там карта. Там двое суток съёмки, как её закапывали, как приезжали смотреть. Всё.
Это была неправда наполовину. Съёмку закапывания карта не держала, потому что снимала она только с той ночи. Но проверить это можно было, только вставив карту в компьютер.
— Отдай сюда. — Держи, — сказал Тарас и бросил. Бросил он не под ноги и не в руки.
Бросил вправо от себя и сильно. Так, что коробка, крутясь, перелетела через яму и упала в траву в семи шагах левее Бондаренко, у самого начала тропы. Бондаренко дёрнулся за ней взглядом.
Потом посмотрел на Тараса. Потом опять на коробку. — Не поднимай, — сказал Тарас.
— Она мне и на земле сгодится. — Бондаренко сделал шаг влево. Потом второй.
На третьем он опустил глаза, ища коробку в траве, и на четвёртом наступил. Трос сдёрнул подвёртку с сучка, и согнутая берёза, стоявшая под нагрузкой год, распрямилась. Петля была рассчитана на косулю, на сорок килограммов.
Сто с лишним она поднять не могла. Она сделала другое. Захлестнула щиколотку, рванула ногу в бок и вверх, и Бондаренко рухнул на спину, а карабин ушёл у него из рук в траву…
