Он отполз от выворотни на пятнадцать метров вглубь бурелома, поднялся и пошел по завалу, ставя ноги в развилки стволов, там, где не проваливаются и не хрустит. Вышел на волок выше поворота, там, где их еще не было. Считал он так.
Семеро всего. Левченко с ногой сидит в машине — шестеро. Кравчук остаётся у гати — пятеро идут.
Пятеро на три километра по трем тропам в тумане. Пятеро — это много. Значит, надо, чтобы стало меньше.
Ловчую яму он вспомнил сразу. Она была старая ещё, оставшаяся от прежнего лесного хозяйства, выкопанная лет тридцать назад на лосиной тропе, когда ловили живьём для зоопарков. Глубиной в человеческий рост с небольшим, узкая, с осыпавшимися стенками.
Сверху её когда-то крыли жердями и лапником, жерди сгнили и провалились внутрь, и осталась только рама по краю, затянутая травой. Он проходил мимо неё вчера утром, идя за Ладой на скулёж, и подумал ровно то, что думал каждый год. Надо бы закидать, а то кто-нибудь ухнет.
Не закидал. Тарас дошел до ямы за десять минут и потратил еще пять. Подровнял траву по краю, набросал поперек несколько тонких сухих веток, не чтобы удержали, а чтобы глаз зацепился за ровное.
Потом отошёл на двадцать шагов в сторону, к развилке, где тропа расходилась, и положил поперёк правого ответвления сушину. Человек в тумане идёт по тропе. Тропа упирается в лежащее бревно.
Он обходит его по левой стороне, потому что справа подрост. Левая сторона выводит на ровную траву. Ждать пришлось недолго.
Первый прошел мимо него в двенадцати шагах, молодой, в камуфляжной куртке с фонарем, который светил в туман и освещал только сам туман. Он шел шумно, задевая ветки. Дошел до сушины, обошел слева.
Дальше был короткий сухой треск, вскрик, короткий глухой удар и тишина. Потом снизу, из ямы, донёсся крик: «А-а-а! Мужики! Мужики! Сюда! Я в яме! Я ногу! Мужики!» Тарас лежал в двадцати шагах в подросте и не двигался.
Кричал он долго. На крик прибежал второй, тоже с фонарём, тоже шумно. Постоял над краем, посветил вниз.
— Вадик, ты? — Я! Вытащи! — Как ты туда? — А ты сам, не видишь, как. Веревку давай. — Откуда я тебе веревку? Она в машине.
— Так сходи! — Второй потоптался, поругался и пошёл обратно. Он прошёл мимо Тараса в шести шагах. Тарас дал ему отойти, вышел на тропу за его спиной, снял с пояса топор и стукнул обухом два раза.
По стволу молодой березы, сухо и коротко. Тот развернулся. — Кто? Тишина.
— Слышь, кто там? — Он посветил фонарём в подрост, и Тарас, стоявший уже левее, шагнул назад за ствол, потом ушёл на десять метров в сторону и стукнул ещё раз, и человек пошёл на звук. Заводить его пришлось минут семь, тремя перебежками, забирая всё правее и правее от волока. На четвёртой перебежке тот остановился, посветил вокруг и понял, что не знает, где дорога.
В тумане, в полусвете, среди одинакового подроста человек теряет направление за две минуты, он идёт по кругу и выходит на своё же место. Это не страшно: в конце концов, он выйдет куда-нибудь. Но следующий час его в деле нет.
А еще он уронил в мох ключи от вездехода, которые доставал из кармана вместе с фонарем. Тарас видел, как они упали, и слышал, как тот полез искать их, ругаясь. Оставалось трое.
Он вернулся к развилке и пошел к третьей тропе, к той с растяжкой вдоль края гари. Растяжку он поставил ночью в узком месте, где тропа шла между двумя елками, проволока на высоте колена, чека, пружина. Теперь надо было, чтобы ее задели вовремя, не рано и не поздно, и чтобы после хлопка оставшиеся пошли не сюда, а на хребтик, на ту самую голую тропу, где он их ждал.
Он залёг за корягой и ждал. Двое шли вместе, их было слышно издалека, они переговаривались в полголоса и оба курили. — Я тебе говорю, тут медведь ходит.
— Какой медведь? Октябрь. — Ну и что, что октябрь? Первый задел проволоку в двадцати метрах от коряги. Хлопнуло так, что в ушах зазвенело, и вверх, разрывая туман, ушла красная звезда.
Она поднялась метров на полтораста, повисела и пошла вниз, роняя искры, и весь лес на секунду стал розовым. Оба упали в траву. — Ложись, ложись.
— Что это? — Растяжка. Тут растяжки. Йо! Они лежали минуты две и не поднимали голов.
Потом поползли назад, а, поднявшись, пошли не вперед, а левее, по краю гари, обходя опасное место. И вышли, как он рассчитывал, на хребтик. Тарас посмотрел им вслед и не пошел за ними сразу.
Он поднялся на гарь к четвертой сосне-семеннику и снял с нее фотоловушку. Ремень он расстегнул одной рукой, прижимая коробку к груди. Она была холодная и мокрая, с намерзшей по краю изморозью.
Он сунул ее во внутренний карман плаща, рядом с жестянкой из-под чая, и застегнул. Это была не прихоть. Это было то единственное, что он мог сейчас положить на стол — карта памяти с двумя сутками съемки над закопанной женщиной.
А потом он пошел вниз, к гати. Он не собирался туда идти. Все, что было нужно, он сделал.
Троих вывел из игры, двоих увёл на хребтик, откуда до ямы еще час хода в обход. Правильно было идти к Оксане. Он пошел к гати, потому что там стоял человек, у которого он три недели просил запись с поста.
Спустился он тихо, но не до конца тихо. Под сапогом хрустнуло на мерзлой луже, и этого хватило. — Доброе утро, Тарас Михайлович, — сказал Кравчук из тумана.
Тарас остановился. — Да вы не прячьтесь, дорогой мой. Я вас по походке узнал еще, когда вы вон там наверху ходили.
— Вы ногу ставите с носка. Вас в отделе за это дразнили. — Он стоял у комля поваленной лиственницы, один, спокойно, руки в карманах форменной куртки.
Где-то в подросте обыденно и чисто запела синица. Две ноты вниз, как поет каждое утро в конце сентября. — Дерево вы уронили красиво, — сказал Кравчук.
— Аккуратно. Сразу видно, что не первый раз. — Только зачем? — Тарас молчал.
— Я вам скажу, как я это вижу, — продолжал Кравчук. — Вы шли по своим делам и наткнулись. Так бывает.
— И вместо того, чтобы пойти в отдел, вы решили сами. — А почему? — Потому что вы пять лет назад на отдел обиделись. — Запись с поста, — сказал Тарас.
— Что? — Вы её не запрашивали. Вы мне три недели говорили, что запросили. — Кравчук вздохнул.
— Тарас Михайлович, ей уже пять лет. Какая запись? — Ноутбук и блокнот. — Дорогой мой, я вас очень прошу.
Голос стал мягче. — Не надо сейчас про дочь. Сейчас про другое.
— Про рубки? Молчание длилось секунды три. — Вот, — сказал Кравчук уже другим тоном. — Вот теперь понятно, где вы были эти сутки.
— Она вам рассказала. — Значит, есть, что рассказывать. — Есть, — легко согласился Кравчук.
— Конечно, есть. Двадцать лет район живет с леса. И все живут.
— И вы с кордоном своим живете. Вопрос в другом. Вопрос в бумагах, Тарас Михайлович.
— Где они? — Не знаю. — Знаете? — Не знаю, — повторил Тарас. Кравчук подошел на два шага ближе, и стало видно его лицо.
Усталое, немолодое. Обыкновенное лицо человека, который не спал ночь. — Давайте по-честному, — сказал он.
— Я вам предлагаю разойтись. Вы уходите к себе на кордон. Вас тут не было.
— Мы ее увозим. Она отдает бумаги и уезжает из района живая. Это я вам обещаю лично.
— И знаете что? Я вам дело девятого года подниму заново. Вот прямо на той неделе. — Тарас почувствовал, как у него по внутренней стороне рукава пошло мокрое и горячее, бинт промок насквозь, и от него шёл слабый аптечный запах.
— Андрей Олегович? — Да. — У вас в той папке какая сумма стоит? — Кравчук ответил не сразу. — Вы бы уходили, — сказал он.
И в эту секунду со стороны просеки, сквозь туман, донёсся звук — слышный даже за три километра из-за мороза и безветрия. За спиной, у самой ямы, коротко вскрикнула Оксана. Тарас не дослушал и не попрощался…
