Мирослава обернулась. Мгновение смотрела, словно боялась ошибиться, потом вскочила так быстро, что покачнулась. В тот же миг каждый цветок в её волосах расправился и налился яркой синевой. Так было однажды утром, когда земля впервые выпустила её.
— Ты приехал… Обратно? — едва выговорила она.
— Да. Я здесь.
Богдан подошёл вплотную. На красивое признание у него не хватило бы умения и в спокойную минуту. Сейчас он лишь смотрел ей в глаза и говорил неловко, зато без попыток спрятаться за другими словами.
— Глупость я сделал. Даже дня не выдержал. Посидел в квартире один несколько часов. Как всегда сидел. И наконец сообразил.
Он сглотнул, чтобы голос послушался.
— Не за свободой я гонялся, Мирослава. Просто был один. Все свои тридцать семь лет. А потом появилась ты, и… — Богдан запнулся и сердито выдохнул. — Останусь я. Больше никуда от тебя не поеду. С работы уйду, жильё продам, уж как-нибудь решу. Здесь буду жить. Вместе с тобой. Всегда.
Она улыбалась, хотя слёзы уже катились по щекам. Вытирать их Мирослава не пыталась. Синева цветов в косе становилась всё насыщеннее.
— Но ты ведь говорил, что боишься… Когда от тебя зависят, когда нельзя уйти. Я не хотела, чтобы тебе из-за меня пришлось…
— Так и боюсь, — перебил он. — Потому и сбежал. Едва совсем в городе не остался.
Он обнял ладонями её лицо. На руках ещё оставались ожоги и ссадины. Большими пальцами Богдан осторожно убрал слёзы — совсем как тогда стирал с её кожи сажу.
— Только теперь понял одну вещь. Когда никого нет, бояться нечего, зато и жить пусто. А с тобой мне страшно, потому что тебя можно потерять. Ну и пусть страшно. Пусть хоть каждый день. Всё лучше, чем одному слушать тишину в квартире и убеждать себя, какой я свободный.
Вместо ответа Мирослава поднялась на носки и прижалась к его груди. Обхватила крепко, уже не скрывая, как боялась потерять. Богдан притянул её ещё ближе, уткнулся в волосы, от которых пахло влажной землёй, дождём и цветами. Над поляной зашумели деревья, будто лес, долго сдерживавший дыхание, наконец успокоился.
Мирослава посмотрела вверх, он склонился к ней, и они поцеловались. Кругом синели цветы, наступал день, просыпался лес. Над ними сновали синицы. Старый Барс носился рядом, подпрыгивал и лаял, совершенно не разбираясь в причине общего счастья, зато выражая его громче всех.
Впоследствии деревне надолго хватило разговоров. Приезжий охотник Ковальчук окончательно перебрался в дедовский дом. Устроился при лесничестве: то ли обходчиком, то ли сторожем, толком никто не знал, а Богдан в подробности не вдавался. Починил дом, заново собрал крыльцо, поставил забор, обзавёлся курами. Мирослава поселилась с ним.
Поначалу ещё повторяли историю о племяннице, но вскоре перестали. Достаточно было посмотреть, как эти двое держатся рядом. Других странностей тоже оказалось вдоволь. На участке Ковальчуков всё росло с такой силой, что соседи дивились: тыкву сравнивали с колесом, в октябре снова поспевала малина. Дедова яблоня, плодов которой старик при жизни так и не дождался, расцвела, а потом принесла столько яблок, что девать стало некуда.
Живность не болела, пчёлы словно сами выбирали их двор. За помощью с пропавшей коровой или собакой теперь приходили к Мирославе. Она ненадолго задумывалась и отвечала:
— Посмотри у трёх берёз, по ту сторону оврага.
И там действительно находили потерявшееся животное. Баба Анна стала в доме почти родной. Ведь это она раньше всех разобралась, что происходит, она первой помогла Мирославе умыться и одеться. Теперь старушка гордилась ими обоими так, словно сама устроила их счастье. Показывала, как замешивать тесто, как полоскать бельё. А Мирослава возвращала ей знание другого рода — то, что баба Анна когда-то чувствовала сама, но за долгие годы успела позабыть.
Отношения с Оксаной тоже постепенно наладились. Не сразу: вычеркнуть три года оказалось нелегко. Иногда, увидев их вместе, она ещё замолкала, однако ни на них, ни на себя уже не злилась. Несколько недель отвечала сухо, потом решила, что ещё одну осень ожиданию не отдаст. Богдан выбрал другую. Теперь ей нужно было вспомнить о собственных желаниях, а вовсе не торопиться искать ему замену.
Печь для него она перестала. Зато перекрасила магазинные ставни, записалась на курсы в районном центре. И смеялась теперь чаще просто от хорошего настроения, а не ради приветливости с покупателями. Фельдшер, приехавший в деревню осенью, поначалу только составлял ей компанию за вечерним чаем. Оксана не спешила придумывать, что будет дальше.
Мирославу она со временем полюбила по-дружески. Звала посидеть в магазине, и за прилавком они могли долго чаёвничать, разговаривая о своём. В этой лесной девушке оставалось столько непонятного, что Оксана не уставала удивляться. Мирослава в ответ улыбалась и нахваливала медовики. Как выяснилось, они ей очень нравились. Птицам она отдавала кусочки просто потому, что хотела поделиться.
Но дороже всего Богдану стали тихие вечера возле дома. Они сидели рядом, Барс спал у ног, над лесом показывалась луна. Прежде Богдан думал, что дом определяется стенами. Теперь знал: его создаёт тот, к кому возвращаешься. И забота о живой душе может оказаться не тяжёлой обязанностью, а тем, без чего всё остальное теряет смысл.
Оглядываясь назад, он понимал: убегал прежде всего от себя. И хорошо, что однажды добрался до поляны, где его встретила торчащая из земли голова. Теперь смотрителем был он. Прежде это дело принадлежало старому Степану, ещё раньше — другому человеку, и так продолжалось издавна.
В год появления хранительницы смотритель приносил воду, помогал ей расти звуком живого голоса. Потом заботился об урочище и защищал ту, под чьей защитой оставался весь лес. Степан умер, не успев передать своё знание. Богдан принял дело сам и понимал, что однажды придётся доверить его кому-то ещё.
Много лет спустя Мирослава устанет и уйдёт обратно в землю. Тогда в особенную ночь Богдан или его преемник принесёт тряпичную куклу. Молодую хранительницу снова будут поить, с ней станут разговаривать, помогая вырасти. Всё повторится, если рядом окажется человек, знающий, что делать.
Смотрительство не требовало обрекать себя на вечную повинность и молчать до смерти. Требовалось другое: вовремя увидеть того, кому можно передать заботу. Научить прислушиваться к урочищу, отвести к роднику и на поляну, показать старую противопожарную полосу. Рассказать правду, пока есть возможность. Богдан не хотел повторять ошибку Степана.
До этого, впрочем, оставалось ещё много времени. Впереди были обычные деревенские будни, ночи с лесными чудесами, долгая совместная жизнь. Оставались и другие поляны, другие неразгаданные тайны. Лес не исчерпывался одним урочищем. В каждом старом уголке жила своя хранительница, а рядом находился смотритель, принявший завет от предшественника. По дальним тропинкам ходили девушки, чьи волосы украшали цветы — синие, зелёные, золотые. Оттого счастье, выпавшее Богдану и Мирославе, ничуть не становилось менее значительным.
А в тот августовский вечер они просто сидели, соприкасаясь плечами, на крыльце. Большая луна поднималась над спасённым лесом. Он был жив, шумел, дышал рядом с ними. Богдан Ковальчук смотрел на него и знал, что больше не останется один.
