— Серьезно. Значит, одно имя на двоих. Это к удаче.
— Удача здесь точно лишней не будет, — сказал Егор и посмотрел в тяжелое небо.
Рядом проходили машины, двигалась техника, слышались короткие команды. Все вокруг было непривычно, тревожно, будто сама земля ждала чего-то плохого.
С того дня два Егора стали держаться рядом. Сначала просто обменивались короткими фразами, потом начали разговаривать чаще. Они быстро поняли: рядом с человеком, которому можно доверить спину, дышится легче. Наш Егор продолжал отдавать новому товарищу шоколадки из пайка, а тот принимал их с такой благодарностью, будто это были не сладости, а кусочек прежней мирной жизни.
Однажды ночью, когда выдалась редкая тихая передышка, они сидели за грубым столом и говорили почти шепотом.
— Слушай, Егор, — спросил наш, — а что ты любишь? Ну, кроме сладкого.
Второй Егор усмехнулся.
— По жизни, что ли?
— По жизни.
Тот задумался, провел ладонью по столешнице.
— Только никому не рассказывай. Засмеют. Меня и так поддевают из-за сладкого.
— Да брось. Говори уже.
— Я печь люблю.
— На печи лежать? — хмыкнул наш Егор.
— Очень смешно. Нет. Булки, пироги, хлеб. Тесто люблю. Когда оно под руками живое, теплое.
Он показал ладонями движение, будто месил невидимое тесто.
— Мы с мамой часто готовили. Пока она была жива. Ее Надеждой звали. У нее волосы светлые были, руки крепкие, рабочие, а глаза… большие. Такие же голубые, как у меня.
Он сглотнул и отвернулся. Егор понял, что товарищ едва сдерживает слезы, и не стал давить.
— Значит, от нее глаза?
