Он шагнул к машине, будто в тумане. И впервые за все время по-настоящему усомнился: а правильно ли он поступил? Может, надо было согласиться на работу с отцом? Или найти место в магазине, на складе, где угодно? Он так и не понял, чем хочет заниматься в жизни. Сначала была обычная служба, потом командир предложил остаться дальше. Тогда это показалось выходом: стабильность, деньги, понятный путь.
Теперь путь вел туда, откуда возвращались не все.
Когда их доставили на место, небо затянуло низкими серыми облаками. Казалось, оно само смотрит вниз с тревогой и печалью. Вместо дождя пошел снег — крупный, мягкий, липкий. Хлопья быстро оседали на плечах, на шапках, на рукавах. Щеки краснели от холода.
Егор заметил рядом парня примерно своего возраста. Тот был с густыми черными усами и необыкновенно голубыми глазами — глубокими, ясными, будто в них отражалось зимнее небо. У Егора глаза были темные, карие.
Парень достал сухой паек, обрадованно вытащил шоколадку, попытался открыть упаковку, но пальцы в перчатках слушались плохо. Плитка выскользнула, шлепнулась в грязный снег и тут же покрылась серой кашей.
— Вот же… — парень выругался вполголоса и опустил плечи.
Егор посмотрел на него, потом на свою нетронутую сладкую плитку. Подошел и протянул ее.
— Держи.
Голубоглазый поднял брови.
— Это мне?
— Тебе. Я все равно не хочу. А тебе, похоже, нужнее.
— Спасибо, — парень смущенно улыбнулся. — Я сладкое ужасно люблю. А тут такая потеря.
Он с досадой ткнул ботинком в испачканную плитку.
— Я Егор, — сказал наш солдат.
Парень замер, потом рассмеялся.
— Да ладно. И я Егор.
— Серьезно?
