— спросил отец.
— К друзьям. Они хотя бы не будут смотреть на меня так, будто я уже не вернусь.
Дверь за ним хлопнула. В подъезде было темно и пахло холодным камнем. Егор на секунду остановился, прислонился лбом к стене, но назад не пошел.
Он не хотел, чтобы их прощальный ужин закончился именно так. Не хотел бросать в мать резкие слова, видеть Варины слезы, слышать отцовское тяжелое молчание. Но справиться с собой не смог. Они будто заранее оплакивали его. Не верили. Не ждали. Уже мысленно поставили точку.
А ведь ему самому было страшно.
Это должна была быть его первая настоящая отправка туда, где учебные тревоги и тренировки перестают быть учебными. Он знал оружие, знал порядок, знал команды, но одно дело — полигон, и совсем другое — место, где ошибка может стоить жизни. Сердце стучало так сильно, что грудь ныла.
К друзьям он не пошел. Они тоже уговаривали его передумать, а ему не хотелось снова слушать те же слова. Вместо этого Егор бродил по темным улицам, петлял между дворами, переходил с одной стороны дороги на другую, будто от этого мог уйти и от страха, и от обиды.
Ночь была ледяная. Ветер пробирался под куртку, пальцы быстро окоченели, а ни одного открытого места, где можно было бы согреться, ему так и не попалось. В тот вечер он особенно нуждался в чьем-нибудь простом человеческом слове. Даже от незнакомца. Лишь бы кто-то сказал: «Ты справишься».
Но сказать было некому.
К месту сбора он пришел вовремя. Оглянулся на пустую улицу, на снег, на желтые пятна фонарей и тихо произнес себе под нос:
— Ну что, назад дороги нет. Вперед, солдат.
Он сказал это не потому, что был уверен. Просто очень хотелось почувствовать, будто хоть кто-то на его стороне.
Мысли о семье не отпускали. Он представлял мать у раковины, сестру с опущенными глазами, отца с этой страшной усталостью на лице. Егор так глубоко ушел в себя, что не сразу заметил движение вокруг. Кто-то из товарищей толкнул его плечом.
— Эй, давай, грузимся…
