— Я приехал не как герой. Я приехал морду бить.
— Но не ударил.
Он вспомнил ворот куртки Рамиля в своей руке и опустил взгляд.
— Почти.
— Почти — это иногда и есть разница между бедой и спасением.
Расследование длилось долго. Часть займов удалось признать оформленными мошеннически еще до суда, по другим шла проверка. Марина получила запрет на определенные действия, потом дело дошло до заседаний. Никто не хлопал дверями, не кричал в зале, как в сериалах. Все было буднично: коридор, секретарь, папки, уставшая судья, сухие вопросы, распечатки переписок, записи, показания. Но для Оксаны каждый такой день был как прохождение через стекло.
Марина на суде выглядела постаревшей. Без яркой помады, с тусклыми волосами, она уже не казалась хитрой красавицей, умеющей всех обвести вокруг пальца. Она казалась человеком, который слишком долго выбирал легкую ложь и однажды оказался под ее обломками.
Когда ей дали слово, она сначала читала с листа: сложные обстоятельства, давление, раскаяние. Потом вдруг сбилась, посмотрела на Оксану и сказала совсем другим голосом:
— Я правда думала, что ты выкрутишься. Ты всегда выкручивалась. А я нет. Я злилась на тебя за это. Не за деньги даже. За то, что рядом с тобой я всегда выглядела плохой.
Оксана ничего не ответила. Только взяла Артема за руку под столом. Впервые за многие месяцы — сама. Его ладонь сначала напряглась, потом накрыла ее пальцы.
Приговор не был сказочным возмездием. Марину обязали возместить ущерб, назначили наказание с учетом признания части вины, а также ограничения и обязательные выплаты. Денис тоже не ушел чистым: его переписки и участие в выводе денег всплыли отдельно. Процесс по нему тянулся дальше. Но главное уже произошло: долги перестали быть Оксаниным клеймом. Ее имя очистили не громким чудом, а бумагами, записями, свидетелями и тем, что она наконец перестала молчать.
Весной они впервые за долгое время поехали на дачу.
Домик стоял перекошенный, с облупленной синей дверью и ржавой бочкой под водостоком. Сад зарос травой, старая яблоня наклонилась почти до земли. Наталья Ивановна не смогла приехать по здоровью, но передала ключи и пакет семян.
— Посадите что-нибудь, — сказала она Оксане. — Чтобы не только плохое с этим местом связывалось.
Паша носился по участку с палкой, объявив себя охранником от кротов. Артем чинил калитку. Оксана разбирала в доме старые вещи: газеты, банки, выцветшие занавески. В комоде она нашла фотографию: они с Артемом десять лет назад, еще без Паши, сидят на крыльце, смеются, а между ними миска клубники. Артем на снимке худой, с наглой улыбкой, Оксана — в сарафане, с косой через плечо.
Она вышла с фотографией на улицу.
— Смотри.
Артем взял снимок, долго рассматривал.
— Мы тут как будто другие.
— Мы и были другие.
— Лучше?
Оксана подумала.
— Легче.
Он кивнул.
Она присела на ступеньку. Ветер шевелил сухую траву, где-то у соседей стучал молоток. Паша кричал, что нашел «секретный кирпич». Артем сел рядом, положил фотографию между ними.
— Я тогда, когда ехал домой… — начал он и замолчал.
Оксана не торопила.
— Я уже тебя осудил. Еще до двери. Еще до слов. У меня в голове все было решено. Я увидел картинку — и достроил остальное. Самое страшное, что мне почти хотелось, чтобы оказалось правдой. Тогда можно было бы злиться без сомнений.
— А оказалось сложнее.
— Да.
Оксана смотрела на свои руки. На большом пальце был маленький порез от старой банки.
— Я тоже тебя осудила заранее. Думала: скажу — ты сорвешься, накричишь, уйдешь. И поэтому молчала. А молчание стало еще хуже.
Артем взял ее палец, посмотрел порез.
— Болит?
