В это время Оксана сидела в маленькой комнате для переговоров напротив Антона Полякова. Молодой человек пришел с адвокатом, но все равно выглядел так, будто ждал ареста прямо у кофейного автомата. Его пальцы теребили край папки, губы пересыхали, взгляд постоянно бегал к двери.
Оксана не давила. Она положила перед ним копию отчета об оценке и спросила только одно: «Кто принес вам исходные цифры?» Антон побледнел. Адвокат коснулся его локтя, напоминая о праве молчать.
Но молчание Антона было не правом, а страхом перед людьми, которые называли себя защитниками. «Я не знал всего, — выговорил он наконец. — Мне сказали поменять коэффициенты.
Сказали, это техническая правка, сверху согласовано. Я был помощником, мне нужна была работа, потом дали деньги. Я хотел вернуть, но уже было поздно.
У меня мать больная. Они знали». Оксана слушала.
Она не испытывала жалости, которая отменяет ответственность, но она понимала разницу между архитектором преступления и винтом, который сначала смазали деньгами, потом зажали угрозой. Закон не обязан быть слепым к этой разнице, если следователь получает правду вовремя. «Имена», — сказала она.
Антон закрыл лицо руками. В комнате стало тихо. Адвокат прошептал ему что-то, и через минуту на стол лег лист.
На нем появились три фамилии, два номера телефонов и адрес ресторана, где передавали конверт. Последней строкой Антон написал имя помощника Черненко. София, наблюдавшая через стекло, не изменилась в лице, но ее пальцы быстро набрали сообщение юридической группе, которая готовила официальный пакет для передачи материалов следствию.
Оксана посмотрела на лист и поняла, что цепь начала приобретать вес. К вечеру второго дня она поехала к отцу. Особняк Коваленко находился не в показном поселке, а в старом доме с высоким забором и соснами, пережившими несколько эпох богатства и страха.
Здесь не любили лишний блеск. Здесь понимали, что большие деньги становятся безопасными только при большой дисциплине. Богдан Коваленко встретил дочь в библиотеке.
Он постарел за три года сильнее, чем показывал на редких фотографиях. Седина стала резче, лицо суше, но глаза сохранили ту самую внимательность, перед которой в молодости сдавались министры, банкиры и авантюристы. Он поднялся медленно, скрывая боль в колене.
«Оксанка», — сказал он. Только отец мог произнести ее имя так, будто под ним не было ни титулов, ни полномочий, ни ошибок. Оксана подошла и позволила ему обнять себя. Несколько секунд она была ни стратегом, ни наследницей, ни женщиной после унизительного развода, а дочерью, слишком долго доказывавшей, что справится одна.
Он не спрашивал, почему она терпела. Это было его достоинством. Вместо этого он налил ей чай и сел напротив.
«Ты вернулась к делу, — произнес он. — Ни ко мне, ни в дом, ни к фамилии. К делу. Значит, он перешел черту».
Оксана кивнула. «Я сама позволила ему подойти к ней слишком близко», — сказала она. Богдан Коваленко покачал головой.
«Не бери на себя чужую жадность. Ты дала браку шанс. Это не преступление.
Преступление начинается там, где человек решает, что чужое доверие является его правом на безнаказанность». Оксана долго смотрела на огонь в камине. В детстве она боялась отцовской строгости, потом спорила с ней, потом ушла от нее, чтобы доказать, что может быть счастливой без фамилии Коваленко.
Теперь она понимала: отец не запрещал ей простую жизнь. Он боялся людей, которые простоту принимают за добычу. «Послезавтра утром он получит звонок», — сказала она.
Богдан Коваленко усмехнулся уголком рта. «Послезавтра он получит не звонок, он получит зеркало. Главное, чтобы ты сама в него посмотрела без ненависти.
Ненависть делает человека похожим на того, кого он хочет наказать». Эти слова остались с ней, когда она возвращалась в город. Ночь была ясной, мокрый асфальт отражал фонари, машины плыли по проспекту, как темные рыбы.
Оксана понимала, что отец прав. Максим должен быть остановлен не потому, что предал ее, а потому, что разрушал других и собирался разрушать дальше. Третий день начался с того, что Николай, охранник особняка Руденко, позвонил по номеру, который Оксана когда-то оставила Ирине в записке. Голос его дрожал. Накануне управляющий приказал ему переписать журнал ночных посетителей за прошлую неделю и убрать две машины, приезжавшие после полуночи. Николай отказался тянуть время…
