Секунду стоял неподвижно. Затем резко швырнул телефон на кровать. Аппарат отскочил от покрывала и упал на ковер.
В дверях появилась Валентина Ивановна, привлеченная звуком. Она увидела лицо сына и впервые за много лет испугалась, прежде чем успела рассердиться. «Что случилось?» — спросила она.
Максим повернулся. «Оксана», — сказал он. Одно имя прозвучало как обвинение.
Валентина Ивановна нахмурилась. «Что Оксана?» Он рассмеялся коротко, почти хрипло. «Наша бедная Оксана оказалась дочерью Богдана Коваленко.
„Коваленко Капитал“ только что заморозил мои кредиты». Свекровь сначала не поняла. Потом ее лицо стало пустым, как у человека, который получил удар, но еще не почувствовал боли.
«Коваленко? Те самые Коваленко?» Максим не ответил. Он ходил по комнате быстрыми шагами. И каждая мысль сталкивалась с другой, не успевая стать решением.
«Это невозможно, — произнесла Валентина Ивановна. — Мы проверяли ее». Максим резко остановился.
«Кто проверял? Ты? Твои знакомые? Мой юрист? Все видели только то, что она хотела показать». Он сказал это с яростью. Но в глубине ярости уже росло унизительное понимание.
Его обманули не ложью, а его собственным презрением. Он сам не захотел смотреть глубже. Ему было удобно считать ее бедной, потому что бедная жена не задает опасных вопросов.
Ему нравилось видеть ее в простом платье, потому что простота казалась доказательством незначительности. Он построил вывод на высокомерии. И теперь этот вывод рушил сделку всей жизни.
Валентина Ивановна села на край кресла. «Надо позвонить Тарасу, надо проверить документы развода. Может быть, есть возможность оспорить».
Максим посмотрел на нее так резко, что она замолчала. «Оспорить что? Что мы выгнали наследницу „Коваленко Капитал“ из дома под дождь и дали ей подписать соглашение без копии?» Он сказал это и сам услышал абсурд ситуации.
Еще вчера эта сцена казалась ему проявлением власти. Сегодня она выглядела как доказательство глупости. Но признать глупость Максим не мог.
Он нуждался в виноватом, и виноватой должна была стать Оксана, потому что иначе виноватым оставался он. Через десять минут в кабинет был вызван Тарас Гриценко. Юрист приехал бледный, с плохо завязанным шарфом и лицом человека, который уже прочитал новости в банковских чатах.
Максим встретил его у стола, не предложив сесть. «Ты знал?» — спросил он. Тарас сглотнул.
«Я слышал фамилию Коваленко, но не имел подтверждений. В документах брака она была Мельник — это ее законная фамилия по матери. Никакой подмены личности не было. Биография была чистой: благотворительный центр, небольшие проекты, отсутствие публичных активов».
Максим ударил кулаком по столу. «Ты должен был знать, за что я тебе плачу». Тарас побледнел сильнее, но впервые не опустил глаза.
«За юридическую работу, а не за телепатию. Вы сами не хотели полной проверки. Вы сказали, что женщина без имущества не стоит лишних расходов».
Максим шагнул к нему, и в комнате запахло опасностью. Валентина Ивановна резко поднялась. «Не смей так говорить с моим сыном».
Тарас посмотрел на нее с усталостью, которая была ближе к отчаянию. «Валентина Ивановна, сейчас вопрос не в тоне. Если „Коваленко Капитал“ вошел в дело официально, значит, у них есть основания.
Нужно срочно остановить любые сомнительные операции». Максим прищурился. «Сомнительные».
«Ты выбирай слова». Тарас замолчал, но смысл уже остался в воздухе. Сомнительные операции существовали, и все трое это знали.
Раньше их называли оптимизацией, рычагами, рабочими решениями. Теперь каждое из этих красивых слов вдруг обнажило грязный скелет. Телефон Максима снова зазвонил…
