Входная металлическая дверь в дом оказалась не просто не заперта на ключ — она была слегка приоткрыта, оставляя узкую щель, из которой тянуло теплом. Таня глубоко вдохнула, взялась за ручку и решительно, но тихо вошла внутрь.
В небольшой прихожей, обшитой светлой вагонкой, было тепло, но воздух казался тяжёлым и чужим. Здесь отчётливо пахло незнакомыми женскими духами — очень сладкими, приторно-тяжёлыми, с доминирующей, навязчивой нотой ванили и чем-то резким, синтетическим, от чего у Тани мгновенно запершило в горле. Её взгляд метнулся к открытой деревянной вешалке. Там, поверх их старых дачных курток, небрежно висела незнакомая, короткая кожаная женская куртка приталенного силуэта и тонкий шёлковый шарф с агрессивным леопардовым принтом. А прямо рядом с ними, касаясь рукавом чужой кожи, висела знакомая до боли мужская ветровка Алексея. Та самая ветровка тёмно-оливкового цвета, с оторванной нижней пуговицей, которую он всё обещал пришить ещё с прошлой осени, но так и не удосужился. Внизу, на коврике для обуви, рядом с его любимыми разношенными кроссовками стояли изящные женские ботильоны на высоком каблуке, совершенно не подходящие для загородной грязи.
Таня молча, не издав ни звука, сняла свои кроссовки, аккуратно, привычным жестом поставила их у самого порога, чтобы не нанести грязь на светлый ламинат, и пошла дальше вглубь дома, скользя в носках по полу и инстинктивно держась рукой за прохладные обои на стенах, словно ей нужна была физическая опора.
Из приоткрытой двери спальни, расположенной в конце короткого коридора, доносились приглушённые голоса. Сначала она услышала смех. Это был низкий, грудной, абсолютно довольный и расслабленный мужской смех, который она узнала бы из миллиона других. Это смеялся её муж. Затем раздался женский голос — молодой, мягкий, с нарочитой лёгкой хрипотцой, которая должна была казаться сексуальной:
— …а ты помнишь, Лёш, как мы тогда зимой в твоей машине… ну, ты понял, когда пришлось печку на максимум включать…
Алексей ответил что-то неразборчивое, слов было не разобрать, но сама интонация ударила Таню сильнее пощечины. Это была та самая интонация, которую она слышала за одиннадцать лет тысячи раз: чуть ленивая, бархатная, слегка насмешливая и одновременно с нотками виноватого обаяния. Та самая интонация, которую он безотказно включал, когда точно знал, что его любят, что он в безопасности и что ему простят любую мелкую оплошность.
Таня замерла посреди коридора, прислонившись спиной к стене. В этот момент она вдруг с кристальной ясностью поняла одну пугающую вещь: она совершенно не чувствует того бурного коктейля эмоций, который, по всем законам жанра и логики, должна была бы сейчас испытывать обманутая жена. Не было ни спазма рыданий, подступающих к горлу, ни жгучей, ослепляющей ненависти, ни первобытного желания ворваться в комнату, разбить что-нибудь тяжёлое и закричать во весь голос. Не было ничего похожего на киношную драму. Вместо этого в её голове, словно включился аварийный генератор, воцарилось холодное, безжалостное, почти математическое осознание: всё, абсолютно всё, что она считала своей настоящей жизнью последние одиннадцать лет, все их совместные планы, смех на кухне, покупки мебели, обсуждения будущего — всё это оказалось лишь дешёвой картонной декорацией в плохом театре.
Она медленно отлепилась от стены и сделала ещё один шаг вперёд. В этот момент старая дубовая половица под её ногой предательски и громко скрипнула, нарушив интимную симфонию чужих голосов. Голоса в спальне мгновенно, словно по щелчку выключателя, замолчали. Повисла густая, вязкая, звенящая тишина.
— Кто там? — громко спросил Алексей. Его голос изменился до неузнаваемости — из бархатного и расслабленного он мгновенно стал резким, высоким, настороженным и откровенно испуганным.
Таня не стала отвечать. Она просто подошла к двери и ровным, сильным движением толкнула её ладонью. Дверь распахнулась, ударившись ручкой о стену…
