Девочка слезла с кровати и босыми ногами подошла к ней. На лице Миры не было ни озорства, ни игры. Только детская уверенность и немного тревоги.
Шестилетний ребёнок мог нафантазировать многое. Но мог ли он так подробно помнить дни, жесты, щель в двери, ночные звуки? Марьяна не знала.
— Всё хорошо, зайка, — сказала она, подхватывая дочь на руки. — Сейчас ты ляжешь спать. Завтра поговорим.
— А папе там не тесно? — уже из-под одеяла спросила Мира. — Может, ему воды дать?
Марьяна не ответила. Она гладила дочь по волосам, пока дыхание девочки не стало ровным. Только убедившись, что Мира уснула, Марьяна медленно вышла в коридор.
Дверь спальни всё так же оставалась приоткрытой. Темнота внутри казалась плотной, почти живой. Марьяна включила фонарик на телефоне. Узкий луч света скользнул по полу, по краю кровати, по туалетному столику, где стояла их старая семейная фотография. На снимке Назар обнимал её за плечи и улыбался широко, солнечно, будто впереди у них была только простая счастливая жизнь. Фотографию сделали несколько лет назад, когда Мире исполнилось три.
Шкаф занимал почти всю дальнюю стену. Его заказывали во время ремонта: тёмное дерево, зеркальные вставки, аккуратные раздвижные дверцы. Марьяна подошла к нему так тихо, что сама почти не слышала своих шагов. Пальцы легли на холодную металлическую ручку, и она невольно вздрогнула.
Открыть — и убедиться, что ребёнок просто скучает по отцу. Или открыть — и увидеть нечто такое, после чего прежняя жизнь закончится навсегда.
Она потянула дверцу. Та поддалась с едва слышным щелчком. Луч фонарика упал внутрь. С одной стороны висели её платья, блузки и пальто. С другой — костюмы Назара, рубашки, пиджаки. Он любил строгие вещи и даже дома часто выглядел так, будто собирается на встречу. На полках лежали свитера, домашние футболки, сложенные стопками. Внизу стояли коробки для хранения.
Никого.
Марьяна открыла шкаф шире, присела, заглянула под нижнюю полку, провела рукой по задней стенке. Всё было обычным. Тесным. Заполненным вещами. Взрослый человек не смог бы спрятаться здесь, не сдвинув половину одежды.
Она закрыла дверцу и выдохнула так, словно всё это время задерживала дыхание. Детские фантазии. Тоска по папе. Может, Мира видела сон и приняла его за явь. Марьяна села на кровать и провела ладонью по лицу.
В этот момент телефон завибрировал. Сообщение от Назара.
«Ты уже спишь? Сегодня задержался, только добрался до номера».
Следом пришла фотография: гостиничный стол, ноутбук, стопка бумаг, рядом стакан с водой. Время на экране — 23:23.
Марьяна долго смотрела на снимок. Потом набрала: «Только уложила Миру. Ты тоже отдыхай. Береги себя».
Он ответил коротко: «Хорошо. Целую».
Она уже собиралась убрать телефон, когда взгляд зацепился за стакан. На стекле выступали мелкие капли, словно воду только что достали из холодильника. Назар почти никогда не пил холодное: у него давно болел желудок, и даже летом он просил воду комнатной температуры.
«Может, стакан стоял в номере заранее, — сказала себе Марьяна. — Или это просто конденсат. Не выдумывай».
Но тревога не исчезла. Она расползалась внутри медленно, как тёмное пятно по ткани.
Утром Марьяна поднялась раньше обычного. Она приготовила кашу, бутерброды, разбудила Миру, заплела ей косички. Девочка ела молча, посматривая на мать с любопытством.
— Мам, почему ты такая тихая?
— О работе думаю, — Марьяна улыбнулась и поправила ей воротничок.
По дороге в детский сад она несколько раз хотела вернуться к ночному разговору, но не знала, как спросить так, чтобы не напугать ребёнка.
У ворот сада она присела перед дочерью и застегнула ей куртку.
— Мира, ты помнишь, что вчера сказала мне про папу?
— Помню. Что он в шкафу.
Она произнесла это совершенно буднично, как сказала бы: «Сегодня каша была сладкая».
— Если ты снова его увидишь, сразу скажи мне. Хорошо?
