— Я уже дала официальные показания по делу о покушении на мое убийство. Олег не сказал ничего. Инна в первом ряду закрыла глаза и не открывала их, пока оперативники не подошли к сцене.
Маска — это не то, что надевают однажды и забывают. Это работа, ежедневная и изматывающая, которая со временем становится незаметной, потому что превращается в единственное лицо, которое знают другие. Именно поэтому, когда маска слетает по-настоящему, не в частном разговоре, не в минуту слабости, а публично, при сорока людях в деловых костюмах с бейджами, ничего под ней нет.
Только растерянность и пустота. Олег Бондаренко стоял у микрофона и смотрел на жену, которую считал мертвой, и молчал. Ткаченко прошел к сцене сам, не торопясь, без суеты, с тем же выражением человека, который делает обычную работу обычным способом.
Положил руку на сцену, посмотрел на Олега снизу вверх. — Бондаренко Олег Викторович, — сказал он, — вы задержаны в качестве подозреваемого по делу о покушении на убийство, совершенном с предварительным сговором. Вам будут зачитаны ваши права.
В зале было слышно, как кто-то уронил стакан. Олег сошел со сцены не потому, что хотел, а потому, что оперативник мягко, но однозначно взял его под руку. На пути к выходу он один раз повернулся, ни к Ткаченко, ни к оперативникам, а к Кате.
Смотрел на нее секунды три, потом отвернулся. Она не отводила взгляда. Инна поднялась с кресла сама, не дожидаясь.
Рядом с ней стоял ее адвокат, молодой человек с папкой под мышкой, который уже открывал рот, чтобы говорить о процессуальных правах, но Инна остановила его жестом. Посмотрела на Катю, долго, без выражения, которое можно было бы легко прочитать. Потом произнесла вполголоса, не для зала, только для нее:
— Я не знала, что он это сделает. — Но знала, что делала ты, — сказала Катя. Инна не ответила, опустила голову и пошла за оперативником.
Зал за их спинами гудел, сдержанно, растерянно, на той низкой ноте, которая бывает у людей, ставших свидетелями чего-то, чего они не ждали и не знают, как назвать. Левченко оказалась рядом с Катей, незаметно, как появлялась всегда, когда нужна была, но никогда эффектно. — Все, — сказала адвокат, — просто без лишнего.
— Все, — согласилась Катя. Василий стоял у стены в стороне от суеты. Он пришел вместе с ней, хотя она предлагала остаться снаружи.
Он сказал только «посмотрю», и она не стала спорить. Теперь он смотрел на нее с тем же выражением, с которым смотрел всегда, спокойно, без оценки, без слез и без торжества. Просто смотрел.
Она подошла к нему. — Ну вот, — сказала она. — Да, — сказал он.
Больше в этот момент не требовалось ничего. То, что следует за кульминацией, — это не триумф, это работа, долгая, подробная, лишенная театральности работа. Допросы, очные ставки, экспертизы, ходатайства, сроки, переносы.
Катя знала это по прежней профессии и не ждала другого. Она давала показания несколько раз, по несколько часов, в кабинете Ткаченко, у нотариуса, на предварительном слушании. Она отвечала на одни и те же вопросы с той же точностью, с которой отвечала на них в первый раз, потому что правда не меняется от повторения, и в этом ее сила перед любой выстроенной ложью.
Адвокат Олега, тот самый немолодой человек с мясистым лицом, которого тот вызвал еще в первые дни тревоги, работал профессионально и без брезгливости. Задавал правильные вопросы, искал противоречия, пытался поставить под сомнение цепочку доказательств. Левченко работала профессиональнее.
Михайлович дал показания на очной ставке, в присутствии адвокатов и следователя. Говорил тихо, смотрел на стол, но говорил точно: дата первой встречи с Олегом в магазине, содержание разговоров, сумма, инструкция. «Скажи, что видел, как она бежала к мосту, а он кричал следом».
Так процитировал он слово в слово. Больше ничего не нужно. Олег на очной ставке смотрел на него без выражения.
Михайлович один раз поднял на него взгляд и сразу опустил. Романенко дал показания по видеосвязи. Ткаченко договорился с коллегами из другого региона…
