Субботнее утро началось болезненно и тяжело. Людмила Петровна встала ровно в 8, по привычке умылась ледяной водой, сварила себе крепкий чёрный кофе в турке и села за кухонный стол, глядя в окно на серый утренний двор. Дети проснулись в 9, с шумом выбежали на кухню и с порога начали громко требовать завтрак.
Родители за закрытыми дверями спали мёртвым сном. Людмила Петровна молча достала молоко, сварила густую овсянку и накормила мальчиков, вытерла им липкие рты и отправила их в гостиную смотреть телевизор на минимальной громкости. Михаил появился на кухне только к 11 часам, помятый, с опухшим небритым лицом и виноватым взглядом.
Он молча налил себе полную кружку фильтрованной воды, выпил её долгим залпом и потянулся к электрическому чайнику.
— Сядь, — тихо, но так, что не подчиниться было невозможно, сказала Людмила Петровна.
Михаил замер на полусогнутых, мгновенно уловив этот стальной материнский тон, знакомый с детства, поставил пустую чашку на столешницу и тяжело опустился на табуретку напротив.
— Что-то случилось? Мальчики ночью буянили? — хрипло спросил он, нервно потирая лоб и пряча глаза.
— Случилось. Я больше не буду сидеть с детьми по вашему первому требованию. И по второму тоже не буду.
Михаил болезненно нахмурился, словно от зубной боли.
— Мам, ну опять началось! Мы же не каждый божий день куда-то ходим. Нам отдыхать тоже надо. Мы пашем на работе, как проклятые, деньги копим на квартиру, отказываем себе во всём.
— Вы не просите. Вы ставите меня перед фактом. Вы, не моргнув глазом, оставляете двоих маленьких, невоспитанных детей, которые меня абсолютно не слушают, не ложатся спать вовремя и за вечер переворачивают мою квартиру вверх дном. Это не мои внуки, Миша. Это чужие мне дети твоей жены, и я им ничего не обязана…
