Руденко умер там же, у стены заброшенного цеха. Как и в случае с Мельником, я не растягивал происходящее и не искал в нём наслаждения. Боль ради боли ничего бы не вернула. Когда всё закончилось, я некоторое время сидел неподвижно, прислонившись спиной к холодному металлу пресса.
Внутри не возникло ни облегчения, ни восторга. Я ожидал хотя бы изменения — будто многомесячное напряжение должно ослабнуть, а пустота принять другую форму. Но цех оставался тем же: ржавчина, бетон, запах сырости, вода, капающая в дальнем пролёте. Марина не вернулась. Мир не стал правильнее. Два человека просто перестали существовать. Ответственность за их смерть теперь лежала на мне, а ответственность за начало этой цепи по-прежнему оставалась на них.
Я собрал вещи, проверил, не осталось ли случайных следов, и вышел около половины третьего. Пока находился внутри, облака разошлись. Над промзоной открылось чёрное небо с редкими звёздами. Холод усилился, в воздухе стоял запах близкого снега.
У входа я остановился и прислушался. Вдалеке прокричала ночная птица. Ещё дальше прошёл поезд; гул колёс пришёл с задержкой и растворился. Ветра не было, жестяные листы на крыше молчали. Я пошёл домой пешком.
Дорога вела мимо гаражей с перекошенными воротами, голых тополей, пустой заправки, где горел один фонарь из четырёх. За заборами темнели убранные огороды. Мне не встретился ни один человек. Шаги звучали ровно, старое плечо ныло после схватки, но боль была привычной.
Возле дома Лидии Фёдоровны окна оставались тёмными. В нашем дворе яблоня почти полностью облетела. На земле лежали мокрые листья и несколько сморщенных яблок. Я поднял одно. Оно оказалось не таким холодным, как я ожидал, будто под сморщенной кожицей ещё сохранялся слабый след лета. Подержал на ладони и положил обратно.
В доме я не зажигал свет. Знал расположение мебели наизусть. Разулся в сенях, прошёл на кухню и поставил чайник. Пока вода нагревалась, стоял у окна, глядя на переплетённые ветви яблони. На кухонном столе всё ещё лежал тот самый детектив, раскрытый с февральской ночи. Я не прикасался к нему восемь месяцев.
Чайник щёлкнул. Я заварил чай, сел за стол и долго держал кружку обеими руками. Тишина была непривычной. Не давящей, не наполненной ожиданием беды — просто тишина пустого дома. Я не называл её покоем. До покоя было далеко. Но впервые после смерти Марины ночь не требовала от меня следующего шага…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже рекламы👇👇👇
