Жизнь без прикрасАртём отошёл от окна, поднялся обратно на крыльцо. Теперь постучал слабее.
— Простите меня, Антонина Яковлевна. Давить на вас не собирался, за неё беспокоюсь. Сколько вам понадобится времени?
Она не сумела ответить сразу. Вдохнула поглубже, выпустила воздух и заговорила уже ровно.
— Оставишь её на три дня.
— Три дня? Мы ведь всего на несколько часов рассчитывали.
— Это зуб за несколько часов заговаривают. Ногам три дня надо. Поживёт здесь, в воскресенье приедешь.
— Но как я её оставлю? Ей лекарства нужны, уход.
— Лекарства передай мне. А ухаживать умею — сорок лет с лежачими вожусь. С бабами, с мужиками. И с ней управлюсь.
Сквозь дверь доносилось его дыхание, шорох переступающих ног. Пауза затянулась.
— Ладно, — выговорил он наконец. — Но позвонить со своего телефона она не сможет: он у меня. Давайте ей ваш, если попросит мне позвонить. А я каждый вечер буду с вами связываться. Мне надо знать, как она себя чувствует.
— Звони, узнаешь.
— Сумка на крыльце останется. Там одежда, таблетки и тетрадь с расписанием, когда что давать. — Он помолчал. — Скажите, вы действительно надеетесь ей помочь?
— Тут уж как Бог решит.
— Понятно.
В ответе словно мелькнула усмешка. Антонина Яковлевна не была уверена, что расслышала её.
— Передайте ей после сна, что я люблю её, — продолжил Артём. — Очень. И что в воскресенье на остров съездим, как она сама хотела, пока река не замёрзла. И с бумагами на бабушкин дом надо разобраться спокойно. Она обещала, она поймёт.
— Передам.
По скрипу ступенек знахарка поняла, что он уходит, и вернулась к окну. Артём больше не оборачивался. Сев за руль, некоторое время смотрел перед собой. Затем достал телефон, коротко переговорил с кем-то и запустил мотор.
Разворот вышел таким же осторожным, как остановка у калитки. Машина медленно выбралась на косогор, к дороге на Ольховеж. Антонина Яковлевна проводила её до крайних тополей и ещё постояла, дожидаясь, пока смолкнет двигатель.
Лишь после этого вышла. Оглядела опустевшую дорогу, огороды, берег, забрала сумку. Вернувшись, задвинула засов, положила вещи на лавку и села. Дрожащие руки уложила на колени; долго разглядывала их, будто чужие.
С нижней полки она сняла самую старую шкатулку — потемневшую, с облетевшей по краям соломкой. Через крышку тянулся тонкий длинный колос. Один усик на нём был надломлен и загнут книзу. Этот знак Антонина Яковлевна ставила на своих работах ещё с юности и сестру научила тому же.
Открывать шкатулку она не стала. Прижав к груди, откинула половик и подняла крышку подпола.
— Выбирайся, он уехал.
Снизу донеслось движение, на миг зажёгся фонарик и погас. Марина подтянулась к ступенькам, взяла протянутую руку. Поднимались они долго, то и дело останавливаясь.
На лавке Марина закрыла ладонями лицо. Несколько минут не произносила ни слова, только плечи мелко подрагивали. Знахарка укрыла ей колени клетчатым пледом, но передумала: сдёрнула его, бросила в угол и принесла вместо него свою шерстяную юбку.
— Не станем его пледом. Не надо.
Марина опустила руки. Слёз на лице не было.
— Спасибо… Вы ведь даже спрашивать не стали. А я боялась, что вы не поверите. Пока ехали, только об этом и думала: встану — вы испугаетесь, закричите, ему откроете. Но вы…
— Помню я тебя маленькую. С Раей за травами приходила. Светленькая, косички… Сядешь здесь на лавке и колосья на шкатулках пересчитываешь. Собьёшься — заново начинаешь.
— Я тоже помню. — Марина чуть улыбнулась. — Потому и просилась к вам. В больнице лежала, перебирала в голове, кому довериться можно. И вспомнила тот бульдозер, перед которым вы сидели.
— Сколько лет минуло.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.