Он решил вернуться в поселок, хотя сам не понимал зачем. Может, потому что там были могилы матери и бабушки. Может, потому что больше нигде у него не было места, которое можно было бы назвать своим. Назар собрал вещи, позвонил хозяйке квартиры, чтобы рассчитаться за последний месяц, и ждал ее прихода.
Когда раздался звонок, он открыл дверь и увидел Лидию Павловну. Рядом стоял Богдан Семенович. Оба выглядели так, будто за одну ночь постарели еще на несколько лет.
— Назар, — тихо сказала Лидия Павловна. — Дай нам поговорить. Пожалуйста.
Он хотел ответить, что разговор окончен, но старик держался за дверной косяк так беспомощно, что Назар отступил.
Едва они вошли, на лестнице появился Тарас. Назар напрягся.
— Я просил без него.
— Сын, — Тарас остановился у порога. — Я не прошу сразу принять меня. Только выслушай. Если после этого скажешь уйти, я уйду.
Разговор был долгим. Тарас рассказывал о Марьяне, о своей ревности, о слухах, которым позволил стать сильнее любви. Говорил, что потом пытался жить дальше, женился дважды, но детей у него больше не было, а дом так и остался пустым. Лидия Павловна плакала, признавая, что когда-то не захотела принять простую невестку. Богдан Семенович сидел сгорбившись и твердил, что наказан за гордость.
Назар слушал, почти не перебивая. В нем боролись жалость и злость. Ему хотелось выгнать их всех, но старики плакали не театрально, не для вида. Их раскаяние было тяжелым, настоящим, запоздалым.
— Я сделаю проверку родства, — наконец сказал он. — Не для вас. Для себя. Чтобы больше никто не мог бросить мне в лицо старую ложь.
Тарас кивнул.
— Как скажешь.
Когда результат подтвердил очевидное, Назар долго смотрел на бумагу. Там было написано то, чего он ждал всю жизнь и чего теперь боялся: Тарас Богданович действительно его отец. Радости не пришло. Только пустота.
— Я не смогу сразу, — сказал Назар. — Не просите называть вас отцом. Мне нужно время.
— Я буду ждать, — ответил Тарас. — Сколько потребуется. Только бы ты знал: я раскаиваюсь каждый день. И ничего не могу вернуть.
Назар убрал документ в папку и вышел на улицу. Над городом сгущались сумерки, в окнах загорались огни, а ему казалось, что жизнь снова стоит перед развилкой, где любой шаг будет болезненным…
