Паше было почти два года. Для Марины эти годы промелькнули как один долгий, мучительный сон, который дважды в день прерывался короткими минутами счастья. Мальчик уже узнавал её, тянул ручки, смеялся особым, захлёбывающимся смехом и произносил главное слово — «мама». Каждый раз, уходя из дома младенца, она словно оставляла там живую часть себя. Обратный отсчёт давно начался, до рокового дня оставался всего год.
В начале зимы 1940 года привычный страх сменился другим, ещё более глухим. Всё началось с того, что Сердюк не пришёл вечером домой. Это было не похоже на него. Его дни подчинялись жёсткому порядку, и любое отклонение от этого порядка чувствовалось почти как трещина во льду. Марина ждала до полуночи, потом до утра. Она боялась не за него. Она боялась за сына и за себя. Её уродливый, шаткий мир держался на власти одного человека. Если эта опора рухнет, всё рухнет вместе с ней.
Утром лагерь был другим. Над территорией стояла непривычная напряжённая тишина. На вышках прибавили охраны, по дорожкам ходили незнакомые военные с синими петлицами НКВД. Женщины в бараках переговаривались почти беззвучно, но шёпот разлетался быстрее крика:
— Сердюка взяли. Прямо в кабинете. Из Москвы приехали.
Для многих заключённых это известие стало мрачным торжеством. Человек, который годами распоряжался чужой болью и смертью, сам оказался в зубах той же машины, которой служил. Но для Марины его арест был катастрофой. Через час в её комнату вошли двое. Они не объясняли, не спорили, не повышали голоса. Просто стояли и смотрели, как она собирает свои жалкие вещи: чистое платье, бельё, несколько книг. Всё, что осталось от прежней «привилегированной» жизни. Потом её отвели обратно в тот барак, откуда она когда-то вышла к Сердюку.
Возвращение оказалось страшнее первого падения. Женщины смотрели на неё иначе. В их глазах почти не осталось прежней зависти. Была холодная, усталая жалость, смешанная с презрением. Одна из уголовниц прошипела ей вслед:
— Доигралась, хозяйская.
Никто не вступился. Марина снова стала одной из них, только теперь без иллюзий и без защиты. Но самый страшный удар ждал впереди. Когда подошло время вечернего кормления, она по привычке пошла к проходу, ведущему к дому младенца. Конвоир перегородил дорогу.
— Не положено.
— Как не положено? — Марина даже не сразу поняла смысл. — У меня там ребёнок. Я мать. Я должна кормить его.
— Приказ нового начальника. Посещений нет. Сиди в бараке.
— Он маленький! — голос сорвался на крик. — Ему нужна я!
Конвоир усмехнулся:
— У него теперь мать другая. Государство. А ты враг народа, и твой выродок такой же. Убирайся, пока в карцер не отправил.
В этот миг Марина поняла: сына у неё отняли не через год, как она боялась, а уже сейчас. Вселенная, которая держалась на двух коротких встречах в день, исчезла. Новый начальник, молодой капитан госбезопасности, присланный из Москвы наводить порядок, отменил все прежние послабления. Для него заключённые не различались. Они были врагами. А дети врагов — будущими врагами.
Марина перестала есть и спать. Она сидела на нарах, смотрела в одну точку и повторяла имя сына, пока оно не становилось единственным звуком в голове. Паша. Паша. Ночью, доведённая до отчаяния, она совершила безумную попытку: выбралась из барака и в темноте стала пробираться к дому младенца. Она не собиралась бежать. Не хотела ничего невозможного. Только увидеть его в окно, убедиться, что он жив, что дышит, что ещё существует в этом мире. До цели оставалось несколько метров, когда сработала сигнализация…
