Он смотрел на нее так, будто хотел сказать многое, но сил хватило только на одно:
— За Машу. Не вини.
Ирина прижала его руку к щеке. Рука была сухая, легкая, уже почти чужая. Она хотела сказать, что не винит себя, но это было бы ложью. Конечно, винила. За каждый недосмотренный день, за каждый вопрос, который не задала, за то, что радовалась ее самостоятельности и не увидела беду.
После похорон квартира стала огромной. Тишина в ней ходила из комнаты в комнату, скрипела половицами, садилась напротив Ирины за кухонный стол. Зимой она почти не выходила. Весной начала забывать, зачем открывала шкаф. Летом однажды оставила на плите кастрюлю, вода выкипела, соседи стучали в дверь.
Именно тогда к ней пришел Павел Мороз.
Он представился юристом, хотя выглядел скорее как человек, который слишком долго не спал: помятая рубашка, усталые глаза, тонкие пальцы с обкусанными ногтями. Ему было около сорока. Ирина узнала фамилию не сразу, а потом вспомнила: Мороз был следователем в первые месяцы после исчезновения Марии. Молодой, резкий, с внимательным взглядом. Он тогда задавал много вопросов и один раз сказал Ирине в коридоре: «Я не думаю, что она ушла сама».
Потом его перевели. Или он сам ушел. Ирина не знала.
— Простите, что без звонка, — сказал Павел, стоя на пороге. — Я звонил, но вы не отвечали.
— Я не беру незнакомые номера.
— Понимаю.
Он не проходил, пока она не отступила в сторону. Снял ботинки аккуратно, поставил их на коврик носками к двери. Эта мелочь почему-то заставила Ирину напрячься: слишком вежливый человек часто приносит плохие новости.
На кухне Павел долго молчал. Смотрел на фотографию Марии на холодильнике — та самая, где она смеется, прикрыв ладонью рот.
— Я пришел не по службе, — наконец сказал он. — Я сейчас занимаюсь частной практикой. Но дело вашей дочери… Я его не забыл.
Ирина почувствовала, как внутри что-то болезненно дернулось.
— Вы нашли ее?
Павел опустил глаза.
— Нет. Но появилась деталь, которой раньше не было. Вернее, она была, но ее не связали.
Он достал из папки копию какого-то документа. Ирина не сразу поняла текст. Доверенность. Нотариальная. Фамилия Ткачук. Подпись переводчика: М. Коваленко.
— Это не ее подпись, — сказала Ирина мгновенно.
Павел посмотрел на нее внимательно.
— Вы уверены?
— Я мать.
Подпись действительно была похожа, но в ней не хватало Машиной легкости. У Марии буква «М» всегда получалась как два острых домика, а здесь первая линия была вялая, просевшая.
— Документ всплыл в споре о наследстве, — сказал Павел. — Семья Савчуков. Богатые, закрытые люди. Старый дом за высоким забором, несколько квартир, счета, доли. Четырнадцать лет назад Мария делала для них перевод части документов. После ее исчезновения на основании этой доверенности была оформлена передача прав на одну квартиру и долю в доме.
— Вы думаете, ее убили из-за квартиры? — голос Ирины стал хриплым.
— Я думаю, она увидела что-то, чего не должна была видеть. Или отказалась подписывать.
Ирина села. Колени вдруг ослабли.
Павел говорил негромко, осторожно, будто шел по тонкому льду. Рассказал, что нотариус Ткачук давно лишилась права работать, но официально — за другие нарушения. Что заказчиком переводов тогда был Виктор Савчук, старший сын в семье, человек жесткий, влиятельный в своем кругу. Что его сестра Анна много лет считалась психически больной и жила почти взаперти в семейном доме на окраине города. Что недавно Анна умерла при странных обстоятельствах, и младший брат Дмитрий начал судиться за наследство. В старых бумагах нашли подпись Марии.
— При чем здесь моя дочь сейчас? — спросила Ирина.
Павел не сразу ответил…
