— Она последние недели подрабатывала. Переводы для нотариуса, какие-то семейные документы, письма. Говорила, что человек непростой, но платит хорошо.
Ирина почувствовала, как к горлу подступает тошнота.
— Почему она мне не сказала?
— Не хотела вас тревожить, наверное.
Квартира Марии была на пятом этаже. На кухне стояла немытая чашка, на спинке стула висела серая кофта, на холодильнике магнитом была прижата записка: «Не забыть забрать справку у Ткачук». На подоконнике сохли мандариновые корки. Все было слишком обычным, слишком живым, будто хозяйка вышла на десять минут и сейчас вернется, раздраженно улыбнется и скажет: «Мам, ну что вы устроили?»
Ирина ходила по комнате, касалась вещей дочери и не могла остановиться. Сергей стоял посреди коридора, сжимая шапку в руках. Ольга принесла ноутбук.
— Может, там что-то есть.
Но ноутбук был запаролен. Телефон Марии оставался недоступен.
Позже были заявления, кабинеты, усталые лица за столами, вопросы, которые резали по живому.
С кем встречалась?
Были ли конфликты?
Могла ли уехать добровольно?
Были ли долги?
Личная жизнь?
Кто бывший партнер?
Почему родные не знали о подработке?
Ирина отвечала, потом снова отвечала, потом перестала понимать, что именно говорит. Сергей держал ее за локоть. В коридоре пахло мокрой одеждой, бумагой и дешевым кофе из автомата. На стене тикали часы, и каждое движение стрелки казалось оскорблением.
Марии не было.
Нашли только ее шарф. Через три дня после исчезновения. Темно-синий, с маленькой зацепкой возле края. Его обнаружили у служебного входа в старое здание делового центра, где располагалась нотариальная контора Ткачук. Рядом валялась пластиковая папка, пустая, с треснувшим уголком.
Ирина держала шарф в руках, когда ей его показали, и сначала не заплакала. Просто смотрела на нитку, выбившуюся из ткани. Маша сама зашивала эту зацепку по дороге в гости, сидя у них в прихожей на табуретке. Говорила: «Мам, ну не выбрасывать же хорошую вещь».
Только вечером, дома, Ирина рухнула на пол возле кровати дочери, которую они так и не разобрали после ее переезда, и завыла в подушку, как зверь.
Первые месяцы все искали. Потом делали вид, что ищут. Потом дело стало тоньше, папки переместились с одного стола на другой, фамилии сотрудников менялись, и каждый новый человек говорил примерно одно и то же: «Мы понимаем ваше состояние. Как только появится информация…»
Информация не появлялась.
Ольга съехала из квартиры через год. Сергей поседел почти сразу. Ирина перестала покупать мяту к чаю, потому что Маша любила мяту, а пить чай без дочери было невыносимо. На день рождения Марии она каждый год ставила на стол маленький торт с одной свечой и не зажигала ее. Просто сидела напротив, пока крем не начинал подсыхать по краям.
Через три года кто-то из родственников осторожно сказал, что надо бы принять. Через пять лет Сергей стал говорить о продаже машины, потому что деньги уходили на частные запросы, консультации, поездки, объявления. Через семь лет в доме начали реже произносить имя Марии вслух, будто оно стало хрупким предметом, который можно разбить.
Но Ирина не приняла.
Она хранила все: копии заявлений, старые распечатки звонков, фотографии, записки, номера, имена. В нижнем ящике комода лежала синяя папка с надписью «Маша». Сергей иногда видел, как жена открывает ее ночью, сидит в халате под тусклой лампой и перебирает листы. Он не мешал. Только ставил рядом стакан воды.
На четырнадцатый год после исчезновения Марии Сергей умер в начале зимы.
Он ушел тихо, в больничной палате, где батареи грели слишком сильно, а окно не открывалось. За час до смерти он вдруг попросил Ирину подойти ближе.
— Не вини себя, — прошептал он.
— За что?
