Жизнь без прикрасНа новом складе приходилось работать по двенадцать часов. Состояние ужасное, в документах несоответствия. Домой я звонила по вечерам, но всякий раз разговаривала только с мамой.
— Всё хорошо. Поел, уроки закончил, уже спит.
— Передай ему телефон, мам. Я хоть спокойной ночи пожелаю.
— Ира, тебе же сказано: спит. Зачем будить? Ну что ты как маленькая?
Два вечера я принимала это объяснение. На третий специально позвонила в восемь вечера: раньше половины десятого Миша никогда не засыпал.
— Моется он, — ответила мама. — Попозже поговорите.
В девять вечера я снова набрала её номер — без ответа. Написала Мише. Сообщение дошло, но так и осталось непрочитанным. Ему достался мой старый телефон, батарея часто разряжалась, и сразу поднимать тревогу я не стала. Только в груди будто натянули струну: она тихо звенела, а я не понимала отчего.
В четвёртый день все документы удалось подписать уже к обеду. Билет домой был на следующее утро, но я подошла к начальнику:
— Хочу сегодня улететь.
Он пожал плечами.
— Найдёшь билет — лети.
Нашёлся последний рейс: отправление в девять вечера, прилёт в половине двенадцатого. Разницу оплатила сама. Маму предупреждать не стала. Говорила себе, что устрою Мише сюрприз, хотя, наверное, мне уже тогда хотелось увидеть всё без подготовки, как есть.
От аэропорта я добралась на такси и поздно вечером открыла квартиру. Только из ванной падал свет. В коридоре валялись Мишины кроссовки, один лежал на боку, пахло кислым. Стиральная машина гудела, пыталась выйти на отжим и била барабаном, будто в ней колотился зверь.
Оставив сумку, я тихо прошла к ванной. Перед машиной стояла табуретка, на ней Миша — в трусах и моей старой футболке до колен. Сжимал коробку порошка и вглядывался в окошко так, будто разминировал бомбу. Рядом с лужей стоял таз: мокрая школьная рубашка, брюки, носки.
Он не услышал меня.
— Миша.
Сын вздрогнул, едва не свалился с табуретки. Коробка выпала из рук, по мокрому полу рассыпался порошок. Вместо радостного приветствия я услышала:
— Мам, я сейчас всё уберу. Прости, я не специально.
Не помню, как подошла. Сняла его с табуретки — холодного, со стучащими зубами.
— Бабушка где?
Он отвёл взгляд.
— Миш, где бабушка?
— Уехала.
— Куда? Когда она уехала?
— Позавчера.
Я стояла в мокрой ванной и никак не могла вместить это «позавчера». Два дня. Две ночи. А мне по телефону рассказывали об ужине, сделанных уроках и спящем ребёнке.
— Кто с тобой оставался?
— Никто. Я один.
Он произнёс это так буднично, словно сказал, что идёт дождь. Именно это оказалось невыносимым. Миша не плакал. За эти два дня он уже привык, уже принял, что так бывает.
— Зачем ты ночью стираешь?
— Завтра в школу, а надеть нечего. Я на рубашку компот пролил. Бабушка велела самому стирать, раз сам виноват. А я не умел. Если бы днём соседи услышали, они бы поняли, что я один, и куда-нибудь позвонили — вот я и боялся. Она сказала, если узнают, меня в детдом заберут, а тебя посадят.
Я села на край ванны. Ноги больше не держали.
— Она сказала, что меня посадят?
— Да. Если позвоню тебе и пожалуюсь. Потому что ты плохая мать, меня бросила. Тебя посадят, меня заберут. Я поэтому не звонил. И телефон выключил, чтобы ты не дозвонилась. А то я бы не выдержал и всё рассказал.
В десять лет он отключил телефон, спасая меня от тюрьмы, которой его напугала родная бабушка.
Я обернула Мишу полотенцем, увела на кухню и поставила чайник. На холодильнике, под магнитом-арбузом, висел листок. Крупные наклонные буквы — мамин почерк, узнала бы из тысячи.
«Ирина, мы с семьёй отправились в круиз. Его с собой не берём. Ошибку сделала ты — тебе её и расхлёбывать. Мама».
Раз пять я прочла записку. В мамину семью вошли Марина, Рома, Нина и Егор. Миша — нет. «Он не едет. Это твоя ошибка». Выходило, ошибкой было родить его, работать, уехать в командировку.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.