— злобно прошипел майор. — Стальной? Ну, проверим твою крепкую сталь на закалку.
Он резко повернулся к командиру спецназа. — Уходим отсюда. — А с этими что делать? — глухо спросил боец в черной маске.
— Оставить, пусть гниют. Но… — майор на секунду задержался в открытых дверях. Его взгляд пообещал арестантам настоящий ад.
— Отключить в тридцать третьей камере отопление и перекрыть воду. Свет тоже вырубить, а окно открыть настежь. На улице минус двадцать градусов мороза.
— Посмотрим, как ваша хваленая сталь выдержит, когда вы в сосульки превратитесь. Тяжелая дверь захлопнулась, и громко щелкнул наружный засов. Через минуту погасла тусклая лампочка под потолком, и камера погрузилась во мрак.
А еще через минуту конвоир снаружи длинным шестом выбил решетки на окне, и створка форточки с треском распахнулась. В камеру ворвался ледяной зимний ветер, неся с собой колючую снежную пыль. Север в кромешной темноте нащупал руку Лома.
— Живой, бродяга? — Живой, — тихо отозвался Лом. — Но холодно очень будет, батя, замерзнем мы здесь насмерть.
— Холод — он только для тела страшен, — спокойно ответил вор. — А для человеческой души страшнее тепло, купленное ценой предательства. Вставайте все, в одну кучу сбиваемся.
— Лезем на нары, садимся спина к спине и греть друг друга будем. Кто упадет, того сразу поднимать. Это наш главный экзамен, братва, и мы его обязательно сдадим.
Лютый мороз в бетонном мешке — это уже не погода. Это настоящий безжалостный палач. Он работает очень медленно, без лишней спешки.
Сначала он больно кусает за пальцы ног. Потом незаметно пробирается под робу, намертво сковывая мышцы. А затем начинает постепенно замораживать человеческие мысли.
Спустя три часа температура в камере упала до уличной отметки. Минус двадцать градусов сковали помещение. Стены покрылись толстым инеем, а вода в унитазе промерзла до дна.
Восемь человек на нижних нарах превратились в единый дрожащий комок плоти. — Не могу больше, — заскулил ослабевший Шприц. Его трясло так сильно, что зубы громко выбивали чечетку.
У наркомана началась страшная ломка, помноженная на критическое переохлаждение. — Начальник, откройте, я все нужные бумаги подпишу, я же замерзну! Он попытался вырваться из спасительного круга, побежать к железной двери и начать долбиться.
Паника — это самый заразный вирус. Если сейчас побежит один, за ним неминуемо побегут все остальные. Строй рассыплется, и жуткий холод добьет их поодиночке.
Лом, сидевший с самого краю, перехватил Шприца своей огромной ручищей. — Сидеть! — рыкнул он. — Куда собрался, к кому под юбку побежишь?
— Там, конечно, тепло, но там место для предателей и изгоев. Хочешь туда отправиться? — Я сдохну здесь, — горько рыдал Шприц.
— Не сдохнешь. Голос Саши Севера прозвучал из самого центра живого клубка. Он был самым тихим, но в нем пульсировала странная, успокаивающая энергия.
— Человек — существо крайне живучее. Мы сейчас отличную цыганскую шубу из тел сделали. Тепло никуда от нас не уходит, главное сейчас — просто ровно дышать.
Север начал тихо рассказывать свои истории. Он не говорил о мрачной тюрьме и тяготах неволи. Он рассказывал о густом лесе, о ярком костре в глухой чаще, о том, как уютно трещат дрова.
Он вспоминал, как золотые искры летят в ночное небо, как вкусно пахнет смолой и свежим горячим хлебом. Он описывал это тепло так ярко и так детально, что замерзшие люди, закрыв глаза, начинали в это верить. Их мозг, отчаянно цепляясь за слова, ловко обманывал замерзающее тело.
Им начинало казаться, что они действительно чувствуют запах спасительного дыма. Так прошла эта жуткая ночь. Это была самая длинная и страшная ночь в их жизни.
Они постоянно менялись местами для выживания. Те, кто был с краю и замерзал сильнее, переползали в центр, в самое пекло человеческих тел. А немного согревшиеся выходили наружу, чтобы стойко держать оборону против стужи.
Лом, бывший безжалостный зверь, дважды уступал свое законное место в центре избитому Васе. — Грейся, мужик! — заботливо бурчал он. — А то ты совсем тощий, выдует из тебя душу.
К раннему утру ледяной ветер наконец-то стих. В открытую настежь форточку заглянуло бледное, равнодушное солнце. В восемь часов утра громко лязгнул дверной засов.
Майор был абсолютно уверен, что увидит бездыханные трупы. Или, как минимум, сломленных, ползающих на коленях существ с тяжелыми обморожениями. Он специально взял с собой врача, чтобы официально зафиксировать смерть от сердечной недостаточности.
Дверь медленно открылась. Густые клубы пара вырвались в холодный коридор, словно из натопленной бани. Майор уверенно шагнул внутрь и потрясенно замер на месте.
На нижних нарах плотно сидели восемь человек. Их ресницы и брови были абсолютно белыми от налипшего инея. Их уставшие лица были пугающе синими от переохлаждения.
Но они сидели с ровными спинами. В самом центре находился Север, который медленно поднял голову. — Доброе утро, гражданин начальник, — прохрипел старый авторитет.
— А мы тут немного прохлаждаемся. Думали, вы нам печку включите, а вы, видать, казенные дрова экономите. Врач за спиной изумленного майора громко ахнул.
С чисто медицинской точки зрения выжить в таком холоде без движения в легких робах было просто невозможно. Но эти люди чудом выжили. Их спасла коллективная терморегуляция и несгибаемый коллективный дух.
Майор неверяще смотрел на Лома. Тот сидел плечом к плечу с Севером и смотрел на офицера с неприкрытой ненавистью. Это был взгляд не со страхом, а с чистой, кристальной ненавистью свободного человека.
И майор все отчетливо понял. Он потерял контроль над этой камерой навсегда. Жестокая пытка холодом не разъединила этих людей, она намертво спаяла их в единый монолит.
— Закрыть окно! — рявкнул майор конвоиру, изо всех сил пытаясь скрыть предательскую дрожь в голосе. — Немедленно включить отопление!
— А что с ними делать? — растерянно спросил врач. — Отправить их в лазарет?
