— Хрен им, а не лазарет! — злобно прошипел майор. — Пусть сидят здесь и отогреваются! Он пулей вылетел из камеры, с силой хлопнув тяжелой дверью.
Ему стало по-настоящему страшно. Впервые за долгие годы службы он спинным мозгом почувствовал, что его неограниченная власть — это всего лишь иллюзия. Он мог управлять слабыми телами, но он оказался не в силах заморозить идею.
А в промерзшей камере, когда батареи начали тихонько щелкать, нагреваясь, Лом вдруг громко засмеялся. Это был смех громкий, хриплый и немного безумный. — Ты видел его рожу, батя? — хохотал он, радостно хлопая Севера по плечу.
— Он от страха обосрался, он нас по-настоящему испугался! Север едва заметно улыбнулся одними уголками глаз. — Он не нас испугался, Лом, он испугался того, что его проверенные методы больше не работают.
— А когда у жестокого палача внезапно ломается топор, он сам автоматически становится жертвой. Готовьтесь, братва, ведь холод мы успешно прошли. Теперь он обязательно попробует голод или какую-нибудь подлость.
— Зверь, загнанный в угол, всегда самый опасный. Долгожданное тепло вернулось в камеру, как загулявший пьяный гость — поздно и с сильной головной болью. Батареи громко шипели, оттаивая, а по бетонным стенам текли ручьи грязной талой воды.
Восемь человек обессиленно лежали на жестких нарах, но они были живы. Организм, потративший абсолютно все ресурсы на неравную борьбу с холодом, теперь настоятельно требовал топлива. Но никакого топлива у них не было.
Наступило тяжелое утро, а потом потянулся бесконечный день. Заветная кормушка в двери так и не открывалась. Мимо с привычным грохотом проезжала тележка раздатчика пищи, разнося запах вареной рыбы, но возле тридцать третьей камеры она не останавливалась.
Майор ожидаемо сменил свою тактику. Если лютый холод сплачивает людей, то сильный голод должен их разъединить. На вторые сутки, когда пустые желудки скрутило болезненными спазмами, металлическая кормушка наконец лязгнула.
В узком проеме показалось сытое, лоснящееся лицо прапорщика. — Ну что, орлы, сильно проголодались? Он демонстративно поставил на откидной столик дымящийся бачок.
Густой запах горячей перловки с тушенкой ударил в носы измученных узников сильнее, чем тяжелый кулак. Шприц судорожно сглотнул набежавшую слюну и дернулся к двери, но Лом удержал его своей тяжелой рукой. — Условия предельно простые, — издевательски ухмыльнулся прапорщик.
— Кто прямо сейчас пишет заявление, что Север подбивал на бунт, получает двойную пайку и перевод в теплый барак. Все остальные гордецы продолжают свою лечебную диету. Саша Север тяжело встал с деревянных нар.
Его лицо сильно осунулось, скулы обтянуло тонкой кожей, но взгляд остался таким же прямым. — Закрой свою кормушку, начальник, — совершенно спокойно сказал вор. — Глядишь, и вонять меньше перестанет.
— Ты за всех здесь не говори, — злобно прищурился прапорщик. — Вон, посмотри, пацаны жрать хотят. — Нормальные пацаны дерьмо не едят, — жестко отрезал Север.
— А то, что берется из рук предателей, — это и есть дерьмо, даже если оно вкусной тушенкой пахнет. В камере вновь повисла тяжелая тишина. Желудки предательски урчали, глаза голодно горели, но никто из узников не двинулся с места.
Лом презрительно сплюнул на грязный пол. — Вали отсюда, мусор, мы своей гордостью вполне сыты. Прапорщик от злости побагровел и с невероятным грохотом захлопнул железную кормушку.
Когда тяжелые шаги стихли в коридоре, Север повернулся к своей новой братве. — Без еды мы долго не протянем. Майор нас в глухую изоляцию взял, и теперь вся зона думает, что мы тут в карты играем.
— Надо срочно дорогу налаживать через общую канализацию. — Как это сделать, батя, если тут стены метровые? — удивленно спросил кто-то.
— Лом, — тихо позвал Север. — У тебя грудные легкие большие, как кузнечные мехи. Сможешь прокричать в трубу так громко, чтобы на нижнем ярусе тебя услышали?
— Смогу, — уверенно кивнул здоровяк. Лом подошел к чаше напольного унитаза, из которой заранее вычерпали всю воду. Он низко наклонился к черной дыре чугунной трубы, уходящей в темные недра тюрьмы.
Набрал полную грудь спертого воздуха и что есть силы рявкнул. — Трасса, прием, Север в большой беде! Мощный голос, многократно усиленный чугуном, полетел вниз, с трудом пробиваясь через глухие этажи.
Потянулись долгие минуты напряженной тишины. Слышно было только бешеное, тревожное сердцебиение узников. И вдруг из темной трубы донесся глухой, очень далекий ответ.
— Слышу тебя хорошо, тридцать третья камера. Кому маляву передать? — Местному смотрящему! — во все горло заорал Лом.
— Майор полный беспредел творит, людей голодом морят! Тюремная связь была успешно установлена. Всего через десять минут абсолютно вся тюрьма знала голую правду.
А через полчаса началось то, чего так боялась администрация. Дын, дын, дын — алюминиевая кружка звонко ударила о железную решетку в соседней камере. Дын, дын, дын — немедленно подхватила эту эстафету камера напротив.
Звук стремительно нарастал, быстро превращаясь в оглушительный грохот. Сотни заключенных яростно били посудой по крепким дверям. Это был настоящий воровской набат, которым тюрьма требовала прекратить беспредел начальства.
Майор в своем уютном кабинете в отчаянии схватился за голову. Он хотел тихо изолировать одну неугодную камеру, а в итоге получил полномасштабный бунт целого корпуса. Дверь тридцать третьей камеры резко распахнулась.
На пороге стоял бледный от страха дежурный офицер. — Север! — истошно крикнул он, пытаясь перекрыть нарастающий гул. — Майор требует немедленно прекратить это, уйми их всех!
— Я? — искренне удивился вор, спокойно сидя на нарах. — Я здесь совершенно ни при чем, это просто народ волнуется. А народ, гражданин начальник, он всегда нутром правду чувствует.
— Вы дайте запертым людям еды, и они сами успокоятся. Оглушительный грохот алюминиевых кружек стих только тогда, когда по всему коридору лязгнули засовы и баланда начала разливаться по мискам. Взбунтовавшаяся тюрьма добилась своего законного требования.
Майор, злобно скрепя зубами, дал унизительную команду кормить непокорных бунтарей. В тридцать третью хату быстро занесли полный бачок с горячей кашей и свежий хлеб. Все ели молча и очень жадно.
Измученный жестоким холодом и голодом организм судорожно впитывал в себя жизнь. Лом, вылизав свою железную миску до зеркального блеска, откинулся на промерзшую стену и впервые искренне улыбнулся. — Живем, батя! — радостно выдохнул он….
