— Прогнули мы этого гнилого начальника. Но Саша Север почему-то не улыбался. Он медленно пил пустой чай, задумчиво глядя в одну точку на стене.
— Прогнуть систему власти можно, — тихо сказал мудрый вор. — А вот сломать ее нельзя, она ведь как резина. Ты на нее сильно давишь, она послушно гнется, а потом с силой бьет обратно.
— Так что ждите новых гостей. Майор эту вкусную кашу нам еще обязательно припомнит. И опытный Север нисколько не ошибся в своих мрачных прогнозах.
Жестокая расплата пришла ровно в три часа ночи. Тяжелая дверь камеры открылась совершенно без криков и шумного спецназа. Внутрь вошел сам майор в сопровождении двух хмурых оперов и дежурного с тонкой папкой.
Майор был пугающе спокоен. Он был слишком спокоен для человека, которого только что публично унизили бунтом. — Подъем! — скомандовал он неестественно тихим голосом.
Сонные зэки торопливо сползли со своих нар. — Шмон? — хмуро спросил Лом, предусмотрительно вставая впереди Севера. — Следственные действия, — криво ухмыльнулся майор и приказал отойти.
Один из исполнительных оперов подошел прямо к нарам Севера. Он даже не стал делать вид, что тщательно что-то ищет. Опер просто сунул руку под худой матрас и тут же выдернул ее обратно с прозрачным полиэтиленовым свертком.
— Опа, понятые, внимание! У гражданина Северова только что обнаружен героин в особо крупном размере! Майор удовлетворенно кивнул и добавил: — Ай-яй-яй, Север, статья за наркотики.
— Это тебе от десяти до пятнадцати лет строгача плюсом. Поедешь в самую суровую северную колонию. Уж там тебя от твоей воровской короны очень быстро излечат.
Но Север даже бровью не повел на эту очевидную провокацию. — Дешевый спектакль ты разыграл, начальник. Этот пакет абсолютно чистый, ты его сам в кармане принес, и на нем моих пальцев нет.
— А это совершенно не важно, — майор вальяжно подошел к решетке. — Важно лишь то, что скажет нужный свидетель. Майор медленно повернулся к напряженному Лому и приказал ему выйти вперед.
Здоровяк тревожно переглянулся со старым Севером. Вор едва заметно, но ободряюще кивнул. Лом послушно подошел к торжествующему майору.
— Ты ведь отлично видел, как Север этот грязный пакет прятал? — ласково спросил офицер. — Видел же? Лом угрюмо молчал.
— Слушай сюда, — майор доверительно понизил голос. — Подпишешь этот протокол как главный свидетель, и завтра ты уже отдыхаешь в санчасти. А через месяц пойдешь на вольное поселение.
— Если не подпишешь, пойдешь прямым соучастником и сгниешь здесь заживо. Так что выбирай сам: свобода или место у параши. Майор требовательно протянул Лому дешевую ручку и чистый бланк протокола.
В камере повисла мертвая, невыносимая тишина. Все арестанты напряженно смотрели на Лома. Это был его единственный счастливый билет на желанную волю.
Для этого нужно было просто предать человека, которого он знал всего лишь два дня. Лом медленно взял протянутую ручку, и его толстые пальцы заметно дрожали. Он виновато посмотрел на спокойного Севера.
Вор стоял абсолютно спокойный и внешне равнодушный. Он ни к чему не призывал, он просто ждал решения. Лом вспомнил ту жуткую холодную ночь.
Вспомнил, как они отчаянно грели друг друга спинами, пытаясь выжить. Вспомнил то чувство, что он теперь не безжалостный беспредельщик, а настоящий человек. — Ну, — нетерпеливо поторопил его майор, — пиши быстрее.
Лом с невероятной силой сжал хрупкую ручку в огромном кулаке. Дешевая пластмасса громко хрустнула и лопнула, брызнув во все стороны синими чернилами. — Не пишет она, начальник, — хрипло сказал Лом, смело глядя майору прямо в глаза.
— Что? — не сразу понял удивленный офицер. — Ручка сломалась, да и совесть моя не позволяет. Не было у него ничего запрещенного.
— Ты, начальник, сам этот левый пакет туда положил, и я на суде так и скажу. И вся наша хата мои слова подтвердит. Майор застыл на месте, а его лицо пошло уродливыми красными пятнами.
— Ты… ты хоть понимаешь, от чего сейчас отказался? Ты сдохнешь здесь! — в бешенстве заорал он. — Кидай в карцер! — совершенно спокойно ответил Лом.
— Но гнидой я больше не стану. Он развернулся и решительно встал рядом с Севером, плечом к плечу. Шприц, избитый Вася и все остальные тоже встали рядом, образовав нерушимую стену.
Взбешенный майор с силой швырнул чистый протокол на грязный пол. — Ладно, вы сами хотели настоящей войны, и вы ее обязательно получите. Я вам сейчас устрою такое, что холод покажется вам лучшим курортом.
Он пулей вылетел из камеры, и тяжелая дверь с грохотом захлопнулась. Север по-отечески положил руку на широкое плечо Лома. — Это очень дорогой поступок, брат.
— Да пошел он! — угрюмо буркнул Лом. — Север, что он теперь с нами сделает, он же совсем бешеный?
Север медленно снял темные очки. — Это кровь, и он пришлет сюда палача, того, кто не знает человеческих слов и не чувствует боли. Готовьтесь к худшему.
Майор действительно не блефовал. Он просто исчерпал все доступные методы давления на психику и перешел к грубой физике. В три часа ночи, когда сон самый глубокий, а воля человека самая слабая, он спустился в спецблок для пожизненников.
Там, в одиночной камере, заботливо обитой мягкой резиной, содержался особый заключенный по кличке Тугарин. Это был уже не человек, а какая-то жуткая ошибка эволюции. Два метра десять сантиметров чистого роста, полтора центнера литых мышц и недоразвитый мозг пятилетнего ребенка.
Его разум был навсегда искалечен тяжелыми наркотиками и постоянным насилием. Тугарин совершенно не знал воровских понятий и почти не умел говорить. Он умел только жестоко ломать чужие кости.
Администрация использовала его как живой таран при серьезных бунтах. Его предварительно накачивали сильными транквилизаторами, а потом запирали обратно в клетку. Майор осторожно открыл кормушку, и из темноты пахнуло тяжелым звериным смрадом.
— Тугарин, — негромко позвал офицер, — мясо свежее хочешь? В кромешной темноте тяжело зашевелилась огромная мясная туша. — Мясо! — радостно пророкотал густой бас, от которого ощутимо завибрировала железная дверь.
— Убьешь старика в очках, дам тебе целое ведро мяса и сладкую сгущенку. — Открывай! — коротко рыкнул нетерпеливый гигант. В тридцать третьей камере тем временем никто не спал.
Напряженная тишина была натянута, как гитарная струна. Все прекрасно понимали, что отказ Лома подписать лживые бумаги — это смертный приговор. Главный вопрос заключался лишь в методе его исполнения.
Когда зловеще лязгнул засов, Лом самым первым вскочил с нар. Он решительно встал в центре камеры, надежно загораживая собой Севера. Шприц, которого снова затрясло от первобытного страха, забился в самый дальний угол.
Вася отчаянно схватил алюминиевую кружку, хотя прекрасно понимал, что это оружие смехотворно. Но оставаться с совершенно пустыми руками было еще страшнее. Дверь камеры резко распахнулась, но конвоиры внутрь не вошли.
Они просто втолкнули огромного Тугарина и тут же с грохотом захлопнули дверь, торопливо проворачивая ключи. Охрана сама до смерти боялась этого неконтролируемого монстра. Тугарин стоял, упираясь огромной головой в низкий бетонный потолок.
Он очень тяжело дышал, раздувая свои широкие ноздри. Его крошечные, налитые кровью глазки жадно шарили по камере в поисках жертвы. — Где очки?
