Тюремный коридор на местном жаргоне называется продол. Это длинная кишка, заботливо выложенная холодным кафелем и крепким железом. Здесь любые звуки живут своей собственной, особенной жизнью.
Обычно здесь хорошо слышны только тяжелые шаги конвоя, лязг ключей и редкие крики. Но в то памятное утро коридор подозрительно затаился. Он словно набрал побольше воздуха в грудь перед мощным прыжком.
Саша Север шел в плотном кольце конвоя. Его сопровождали четверо автоматчиков, злая собака и лично начальник караула. Они вели одного щуплого человека в очках так осторожно, будто конвоировали ядерную боеголовку.
Охрана боялась вовсе не его старых мускулов. Они панически боялись того, что он может сделать одним своим словом. Едва они прошли первый контрольный пост, как звенящая тишина лопнула.
Из камеры номер десять, где сидели испуганные первоходы, раздался первый робкий удар. Дын — алюминиевая кружка звонко ударила о железную решетку. Секунда тишины, и тут же последовал ответ из камеры напротив.
Дын — конвоиры нервно дернулись. Служебная собака злобно зарычала, сильно натягивая короткий поводок. — Быстрее пошел! — рявкнул начальник конвоя, грубо подталкивая Севера в спину холодным стволом автомата.
Но Север даже не подумал ускорить свой шаг. Он шел в своем собственном, размеренном ритме. Спокойно, с достоинством, глядя только прямо перед собой.
Металлический звук стремительно нарастал. Он летел по всем этажам, как страшный лесной пожар. К десятой камере присоединилась двенадцатая, а потом и двадцатая.
Через минуту оглушительно грохотал уже весь тюремный корпус. Сотни заключенных яростно били посудой по дверям, топали ногами и громко кричали в реснички. Это был вовсе не стихийный бунт ярости.
В этом мощном гуле совершенно не было злобы. Это был четкий, слаженный ритм. Тяжелый, невероятно мощный ритм всеобщего прощания.
Тум, тум, тум — именно так бьется сердце огромного гиганта. — Немедленно прекратить! — орал в рацию дежурный по корпусу, но его голос жалко тонул в этом океане звука. Нельзя приказать бушующему океану остановиться по команде.
Север гордо шел сквозь этот оглушительный грохот, и по его телу бежали мурашки. Он отлично понимал, что сейчас стучат не только криминальные авторитеты. Стучат обычные мужики, которых он когда-то защитил от незаконных поборов.
Стучат те самые люди, кто узнал, как он сломал систему беспредела в тридцать третьей камере. Это был настоящий тюремный салют. Высшая награда, которую вообще может дать этот жестокий бетонный мир.
У самого выхода из спецблока, там, где заканчивалась тюрьма и начиналась огороженная колючей проволокой воля, стоял полковник. Это был настоящий хозяин этой огромной тюрьмы. Не какой-то майор-интриган, а справедливый руководитель.
Он стоял, заложив руки за спину, и внимательно слушал, как дрожат стены его учреждения. Строгий конвой послушно остановился. Полковник пристально посмотрел на Севера.
Взгляд старого офицера был очень тяжелым и уставшим, но в нем читалось явное уважение врага к сильному врагу. — Слышишь этот шум, Север? — спросил полковник, перекрикивая нарастающий гул. — Они тебя провожают торжественно, прямо как генерала.
— Не как генерала, гражданин начальник, — спокойно ответил вор. — Они меня провожают как человека. А генералов здесь, сами знаете, не очень любят.
— Ты мне абсолютно всю тюрьму на уши поставил, — укоризненно покачал головой полковник. — Майор уже рапорт написал на срочное увольнение. Говорит, что больше не может работать в таком сумасшедшем доме.
— Тугарин навсегда инвалидом остался, а в тридцать третьей камере теперь образцовый порядок и чистота, как в хирургической операционной. Ты очень опасный человек, Север. Ты — самый настоящий вирус.
— Я полезное лекарство, — вежливо поправил его Саша. — Вирус — это тюремный беспредел, а я выступаю как иммунитет. Полковник грустно усмехнулся.
— Красиво говоришь, дед. Но сейчас ты едешь в самую суровую северную колонию. Ты хоть знаешь, что это за страшное место?
