— Там не просто голые стены, там настоящий пресс. Там легко ломали таких крепких людей, что тебе и не снилось в кошмарах. С тебя там твою корону быстро снимут вместе с седой головой.
— Корона, начальник, она ведь вовсе не на голове держится. Север выразительно постучал пальцем по своей груди там, где билось сердце. — Она находится здесь, а отсюда ее только вместе с душой вырвать можно.
Полковник обреченно махнул рукой. — Грузите его в машину! Железная дверь контрольного шлюза с лязгом открылась.
В лицо ударил колючий морозный воздух, сильно пахнущий выхлопными газами. Во дворе, громко рыча дизелем, стоял специальный тюремный грузовик. Север с наслаждением вдохнул этот воздух полной грудью.
Шел пушистый снег. Чистый, ослепительно белый снег падал с неба, совершенно не зная, что падает на грязный тюремный двор. Старик медленно поднялся по железной лесенке в темный кузов.
— В одиночный бокс его! — грубо скомандовал конвоир. Это был тесный железный ящик, где нельзя ни сесть, ни нормально встать. Там можно было только стоять или сидеть, мучительно скрючившись.
Дверь тесного бокса с грохотом захлопнулась перед самым носом, погружая узника в непроглядную темноту. Потом так же громко захлопнулась внешняя дверь тяжелой машины. Весь гул взбунтовавшейся тюрьмы остался далеко снаружи.
Здесь, в холодном железном чреве машины, было слышно только монотонное рычание мотора и ругань конвоиров. Машина резко тронулась, и Севера сильно качнуло в сторону. Он прижался горячим лбом к холодному железу и устало закрыл глаза.
Впереди его ждала пугающая неизвестность. Легендарная суровая колония, изощренные пытки и жестокая ломка характеров. Возможно, его ждала даже мучительная смерть.
Но старик искренне улыбался. Он улыбался, потому что точно знал одну важную вещь. Там, в далекой камере 33, сейчас Лом заботливо заваривает чай.
Худощавый Шприц старательно подметает пол. А избитый Вася больше не боится поднять свои глаза. Старый вор оставил после себя неизгладимый след.
И этот след остался не на казенной бумаге. Он остался не в скучном личном деле арестанта. Он оставил глубокий след в человеческих душах, а это уже никогда не стирается.
Тюремный вагон для перевозки заключенных — это совершенно особый, замкнутый мир. Здесь всегда тесно, очень душно и постоянно пахнет необъяснимой тревогой и дешевым табаком. В маленьком купе, рассчитанном всего на четверых, обычно набивают по десять человек, как сельдей в бочку.
На окнах установлены толстые железные решетки. Решетки здесь стоят даже вместо привычных дверей. В узком коридоре постоянно раздается громкий лай служебных овчарок.
Когда дверь клетки лязгнула и конвоир грубо втолкнул Севера внутрь, гул разговоров мгновенно стих. В тесном купе сидели молодые и очень злые арестанты. Они ехали на дальнюю пересылку и с интересом разглядывали новичка.
Они увидели перед собой щуплого старика в очках с тощим сидором. — Куда прешь, дед? — злобно оскалился один из них, с набитой татуировкой паука на шее. — Мест здесь нет, так что у решетки стой и воздухом дыши.
Север абсолютно спокойно поправил свою тюремную робу. Он даже не удостоил наглеца своим взглядом. — Место в жизни не задом занимают, а своей честью, — тихо, но очень отчетливо сказал он.
— А у решетки самое место для тех, кто воздух сотрясает попусту. Паук нервно дернулся было встать, угрожающе набычившись. Но его сосед, старый каторжанин с перебитым носом, вдруг резко побелел от страха.
Он крепко схватил молодого наглеца за руку и силой дернул вниз. — Сиди, дурак! — испуганно прошипел он. — Ты глаза свои разуй, не видишь, кто к нам зашел?
