Старик поспешно встал и уважительно склонил свою голову. В невероятно тесном купе повисла звенящая, напряженная тишина. — Приветствую вас, Александр Валентинович.
— Слыхали мы про тебя много хорошего. Твоя малява по трассе прошла гораздо быстрее нашего поезда. Говорят, ты страшную пресс-хату в настоящий монастырь превратил и самого Тугарина завалил.
— Не я это сделал, — спокойно ответил Север, проходя на уступленное место. — Это сами люди все превратили. Я только вовремя напомнил им, что они все еще люди.
— А Тугарина его собственная жадность сгубила. Тяжелый поезд дернулся, и громко лязгнули металлические сцепки. Эшелон неумолимо тронулся на север, в суровый край вечных снегов и лагерей.
Он ехал в сторону самой страшной колонии строгого режима. Туда, где безжалостно ломают самых стойких людей. В это же самое время за сотни километров от поезда в камере 33 открылась дверная кормушка.
— Эй, в хате! — громко крикнул новый дежурный. — Принимайте свежее пополнение! Дверь со скрипом открылась, и в камеру втолкнули испуганного паренька, совсем первохода.
Он был в обычной домашней одежде и сильно трясся от переживаемого ужаса. Паренек инстинктивно сжался к стене, стараясь не глядеть на угрюмых зэков, на их шрамы и тюремные татуировки. Он с замиранием сердца ждал жестокого удара.
Ждал, что сейчас у него начнут отбирать вещи, будут сильно бить и унижать. Именно так ему рассказывали про суровую тюрьму. Шприц, сидевший в своем углу, нервно хихикнул и потер руки.
Старые дурные привычки умирают очень тяжело, особенно когда видишь перед собой слабую жертву. — Опа, свежее мясо пожаловало! — Ну чё, студент, иди сюда!
— Выворачивай свои карманы, будем смотреть, чем ты богат. Лом, сидевший за столом на почетном месте Севера, медленно повернул свою голову. Его лицо было сильно опухшим от недавних побоев, а один глаз полностью заплыл.
Но взгляд его здорового глаза был невероятно тяжелым, как гранитная плита. — Цыц! — сказал он не очень громко. Но Шприц моментально поперхнулся на полуслове и вжался в стену, словно его ударили кнутом.
Лом тяжело встал и подошел к испуганному новичку. Тот зажмурился, втянув голову в плечи, но ожидаемого удара так и не последовало. Огромная разбитая рука легла на плечо парня не для того, чтобы сдавить, а чтобы успокоить.
— Не бойся! — пророкотал огромный Лом. Голос его был очень хриплым, но совершенно спокойным. — Здесь не дикие джунгли, здесь нормальные люди живут.
— Проходи к нашему столу, сейчас горячий чай пить будем. Расскажешь нам, как там дела на воле. Вася молча подвинулся, любезно уступая новичку место на деревянной скамье.
Шприц, виновато опустив глаза, послушно потянулся за кружкой, чтобы налить кипятка новому арестанту. В камере номер 33 больше никогда не ломали человеческие судьбы. Бетонные стены помнили все, и люди тоже все помнили.
Искра, заботливо оставленная мудрым Севером, так и не погасла. Она разгорелась в очень ровное, согревающее души пламя. Поезд тем временем стремительно набирал ход, разрезая снежную метель.
Тяжелые колеса отстукивали свой вечный тюремный ритм. Тудук-тудук, тудук-тудук. Саша Север внимательно смотрел в зарешеченное окно, за которым проплывали бесконечные черные ели.
Он точно знал, что впереди его ждет настоящий ад. Он знал, что в колонии администрация сделает абсолютно все, чтобы уничтожить его живую легенду. Но старик искренне улыбался.
Он улыбался едва заметно, одними уголками губ, потому что точно знал правду. Даже если его окончательно сломают или убьют, он уже одержал победу. В одной отдельно взятой грязной камере первобытное зло позорно проиграло.
А если оно проиграло хотя бы один раз, значит, оно далеко не всесильно. — Долго еще ехать, батя? — уважительно спросил старый каторжанин, глядя на профиль вора.
— У этой дороги совершенно нет конца, бродяга, — философски ответил Север, закрывая уставшие глаза. — Есть только наш путь. И пока мы уверенно идем по нему, мы все еще живы.
