Умный, зараза, чует подвох. Я ушел, больше не появлялся. Но запомнил: мойка закрывается поздно, он остается один считать выручку.
Вот тогда и надо действовать. И, наконец, Вадим Крысин, главарь. Тридцать два года, бывший зэк.
Сидел за разбой. Вышел три года назад, сколотил банду. Терроризирует поселок, живет в коттедже на Школьной.
Двухэтажный дом с подвалом, где он хранит деньги, товар, записи. Там же принимает должников. Ездит на автомобиле, всегда с пистолетом.
Настоящим, не травматом, где достал, неизвестно, но факт. Я следил за ним два дня. Вадим не работал нигде.
Жил на проценты, на долги, на страхах. Утром выезжал по делам, встречался с кем-то в соседнем городе. Вечером возвращался, сидел дома, пил.
Иногда к нему приходили Серега и Леха, обсуждали дела. Инспектор Петрович тоже заезжал, выпивали вместе. Все ясно, крыша у бандитов есть.
На третий день я закончил разведку, знал все, что нужно. Леха пьяный, медлительный, одинокий. Серега умный, но предсказуемый.
Вадим опасный, но самоуверенный. У всех троих был один общий недостаток: они не ждали нападения. Думали, что весь поселок их боится, и никто не посмеет.
Ошибались. Вечером я сидел дома, точил нож. Старый армейский, который выдавали во время службы.
Острый, тяжелый, надежный. Мать смотрела на меня с кухни молча. Понимала, что я собираюсь сделать, но не останавливала.
Может, устала бояться, а может, хотела, чтобы это наконец закончилось. Я закончил точить, спрятал нож в голенище сапога. Надел черную куртку, черную шапочку.
Посмотрел на часы: одиннадцать вечера. Леха через два часа заканчивает смену. Мама подошла, положила руку мне на плечо.
«Леша, будь осторожен». Я кивнул. «Буду. Ложись спать, я вернусь к утру».
Она не спросила, куда я иду. Не спросила, что собираюсь делать. Просто обняла меня крепко, как в детстве.
Потом отпустила и ушла в комнату. Я вышел из дома. Ночь теплая, тихая.
Звезды яркие, луна почти полная, красота. Я шел через поселок мимо спящих домов, мимо редких фонарей. Дошел до пустыря возле забегаловки.
Нашел место за старым гаражом, спрятался в тени. Отсюда видно выход, но меня не видно. Ждал час, потом еще час.
Наконец дверь открылась. Леха вышел, пошатываясь, пьяный в дрова. Орал песню, матерился, пошел через пустырь, как я и знал.
Я подождал, пока он отойдет на середину. Потом вышел из тени и пошел следом, бесшумно, на носках, как учили. Леха не слышал.
Шел, гудел себе под нос, спотыкался о кочки. Я догнал его в самом темном месте, там, где кусты по сторонам и фонаря нет. Схватил за плечо, развернул.
Леха охнул, попытался вырваться. Я ударил ему в солнечное сплетение, четко, с силой. Он согнулся, хватая ртом воздух.
«Ты кто такой?» — задыхаясь, выдавил он. Я наклонился к его уху, сказал тихо, спокойно. «Я сын женщины, которую вы избивали».
«Ты ее старой шлюхой называл, помнишь?» Леха побелел, даже в темноте видно было. Попытался дернуться, полез за травматом.
Я ударил его по руке, и пистолет вылетел в траву. Потом ударил коленом снизу, в бедро. В точку на внешней стороне, куда бьют, чтобы обездвижить ногу.
Леха рухнул, завыл. Я присел рядом, смотрел на него. Он корчился, держался за ногу.
Плакал. Толстая жирная свинья плакала и скулила. Я достал нож.
Леха увидел лезвие и закричал. Я заткнул ему рот ладонью. «Тихо! — сказал я. — Кричать будешь — убью».
«Просто так, не мучаясь. Будешь тихо — просто покалечу. Выбирай!»..
