Романюк едва заметно улыбнулся.
— Вы, видимо, не поняли. Я предлагаю не цену лошади, а возможность закрыть неприятную ситуацию. Поверьте, вам это выгоднее.
— Я понял, — ответил Остап. — И сказал: не продается.
В глазах Романюка мелькнуло раздражение, но он быстро спрятал его.
— У меня есть документы.
— А у меня есть живая лошадь, которую я купил на рынке и выходил своими руками.
— Документы в суде весят больше ваших чувств.
Остап помолчал. Он не любил громких слов и не умел говорить так гладко, как этот человек. Но иногда правда не требует длинной речи.
— Может, и весят, — сказал он. — Только я ее обратно тем, кто уже один раз похоронил живой, не отдам.
После этого Романюк уехал. Машина подняла за собой пыль, и двор снова стал тихим, но Остап чувствовал: тишина уже не прежняя. В ней появилось ожидание беды.
Давление началось не сразу, а исподволь. Сначала в деревне стали шептаться, будто Остап связался с тем, что ему не по силам. Потом кто-то сказал ему у магазина, что чужое добро счастья не принесет. Потом пришел местный полицейский — не грубо, без приказов, но с такими осторожными намеками, от которых становилось ясно: разговор не простой.
— Остап Семёнович, — сказал он, стоя у ворот, — вы бы подумали. Документы — вещь серьезная. Зачем вам неприятности? Возраст уже не тот, чтобы по судам ходить.
— Возраст у меня тот, чтобы правду от лжи отличать, — ответил Остап.
Полицейский вздохнул, будто перед ним был упрямый ребенок.
— Я вам по-доброму говорю.
— А я по-доброму слушаю. Только лошадь не отдам.
Потом появились незнакомые люди. Они приезжали ближе к вечеру, когда двор темнел и тени от сараев ложились длиннее. Не кричали сначала, говорили коротко, требовали «не усложнять». Один стоял слишком близко, другой смотрел на постройку так, будто прикидывал, как открыть дверь без разрешения. Остап держал в руках старые вилы не для угрозы, а чтобы самому не чувствовать себя совсем беззащитным.
Снежка в такие минуты тревожилась. Она слышала чужие голоса, чувствовала напряжение, переступала здоровой ногой, поднимала голову. Остап потом долго стоял рядом с ней, гладил по шее и шептал:
— Все хорошо. Не бойся. Пока я здесь, тебя не заберут…
