Но по ночам он снова перестал спать спокойно. Только теперь он выходил в постройку не потому, что боялся за ее дыхание, а потому, что боялся чужих шагов во дворе. Он проверял засовы, прислушивался к темноте, иногда подолгу стоял у окна. Ему было страшно, и он не стыдился этого страха перед самим собой. Смелость не в том, чтобы не бояться. Смелость, как он понимал, в том, чтобы утром все равно открыть дверь, покормить Снежку и снова сказать: не отдам.
Дело дошло до суда. Для Остапа это было слово тяжелое, чужое. Он привык решать жизнь руками: починить, вскопать, привязать, принести, вылечить, выдержать. А здесь все решали бумаги, подписи, печати, голоса людей, которые никогда не видели Снежку на ярмарке, не держали ее голову, когда она дрожала от боли, не сидели ночью в старой постройке, проверяя, жива ли она.
У Романюка были юристы, документы, уверенные лица и ровные фразы. Они говорили о праве собственности, о происхождении животного, о нарушениях, о том, что кобыла должна быть возвращена законному владельцу. Остап слушал и чувствовал, как эти слова пытаются вытеснить главное: она была объявлена погибшей, а потом продана через чужие руки, больная и ненужная. Но в зале суда бумага звучала громче живого дыхания.
Марта держалась рядом. Она объясняла то, что знала, говорила о метке, о записях, о состоянии кобылы, о том, как несоответствие между документами и реальностью требует проверки. Но свидетели, на которых она рассчитывала, стали отступать. Один вдруг отказался подтверждать свои слова. Другой после угроз и поджога уже не решился говорить открыто. Остап видел, как Марта сжимает губы, как старается не показать отчаяния, и понимал: дело может повернуться против них не потому, что правда слабая, а потому, что страх у многих сильнее правды.
Казалось, все потеряно. Романюк выглядел спокойным, почти победившим. Его представители говорили уверенно, словно осталось только оформить неизбежное. Остап сидел, положив ладони на колени, и думал не о себе. Он думал о Снежке: что будет с ней, если решение окажется не в их пользу? Вернут ли ее туда, где уже однажды от нее отказались? Снова назовут Сонатой, поставят в чистое стойло для вида, а потом решат ее судьбу по расчету? Эта мысль была невыносимой.
И тогда Марта поднялась и попросила разрешения на необычную проверку. Она говорила спокойно, но в голосе ее слышалось напряжение.
— Привезите кобылу, — сказала она. — Пусть станет ясно, как она реагирует на людей, которые называют себя ее хозяевами, и на человека, у которого она сейчас живет. Это не заменяет документов, но может показать важное: отношение животного, его память, его страх и доверие.
В зале возникло движение. Кто-то усмехнулся, кто-то недовольно зашептался. Для людей, привыкших к бумагам, такое предложение выглядело странным. Но, может быть, именно потому, что обычные доказательства уже тонули в давлении и формальностях, это странное решение и допустили.
Снежку привезли во двор суда. Остап сам сопровождал ее, ведя осторожно, без рывков. Она уже была совсем не той кобылой, которую он увидел на рынке. Худоба еще напоминала о пережитом, нога не стала прежней полностью, но в ее движениях появилась собранная сила. Шерсть очистилась, белизна пробилась сквозь старую серость, шея держалась выше. Взгляд оставался внимательным, осторожным, но теперь в нем была жизнь…
