Когда Марта рассказала об этом Остапу, он слушал молча. Он не перебивал, не задавал лишних вопросов. Только стоял у стены, сложив руки перед собой, и смотрел на кобылу. Чем яснее становилась правда, тем тяжелее она ложилась на сердце. Не потому, что он удивлялся человеческой жадности. За долгую жизнь он видел разное. Но одно дело знать, что люди бывают жестоки, и совсем другое — видеть рядом живое доказательство этой жестокости, доверчиво опускающее голову к твоей ладони.
— Значит, ее просто списали, — сказал он наконец.
— Похоже на то, — ответила Марта. — И если слухи разойдутся, Романюк захочет вернуть контроль над ситуацией.
Так и случилось. Сначала по округе пошли разговоры. Люди пересказывали историю по-разному: кто с сочувствием, кто с любопытством, кто с недоверием. Но слухи, как ветер в сухой траве, быстро добрались до того, кому меньше всего хотелось шума.
Вадим Романюк приехал сам. Остап увидел дорогую машину еще издали, когда она остановилась у ворот, слишком чистая и чужая среди пыльного двора. Из нее вышел мужчина в аккуратной одежде, с лицом спокойным и холодным. Он не оглядывался по сторонам с любопытством, не пытался рассмотреть хозяйство. Он шел прямо к старой постройке, словно приехал забрать вещь, которая по недоразумению оказалась не на своем месте.
Остап встретил его у дверей.
— Вы Черненко? — спросил мужчина.
— Я.
Романюк слегка кивнул, будто этого было достаточно.
— Говорят, у вас находится лошадь, которая принадлежит моему хозяйству. Я приехал решить вопрос без лишней возни. Вы человек пожилой, вам ни к чему чужие проблемы. Я готов выплатить вам хорошую сумму за уход, расходы и беспокойство.
Он говорил ровно, почти вежливо, но в этой вежливости не было тепла. Каждое слово звучало так, будто цена уже назначена и остается только подписать невидимую расписку.
Остап посмотрел на него, потом перевел взгляд на Снежку. Она стояла внутри, настороженно повернув уши к чужому голосу. Ее тело будто стало жестче.
— Не продается, — сказал Остап…
