Олеся действительно занялась Тарасовыми работами. Она фотографировала резные полки, рамки, деревянных птиц, шкатулки, наличники, небольшие игрушки. Сначала Тарас смущался, просил не выкладывать то, что казалось ему недостаточно хорошим, но Олеся только отмахивалась.
— Ты сам не понимаешь, какие у тебя руки. Люди за такое платят, потому что в этом душа есть.
Она создала страницы с его изделиями, отвечала на сообщения, договаривалась о пересылке, считала расходы. Первые заказы пришли быстро. Потом люди стали делиться фотографиями, рекомендовать мастера знакомым. У Тараса появились деньги, не огромные, но честно заработанные, и это меняло его сильнее любых утешений. Он снова чувствовал себя нужным.
Яков Демидович тоже не остался в стороне. Его травяные сборы давно брали местные, но теперь Олеся помогла описать их аккуратно, без громких обещаний и чудесных исцелений, просто как традиционные смеси для чая и ухода. Люди интересовались, заказывали, благодарили. Дом словно ожил: то сушились травы, то пахло свежей стружкой, то Назар бегал с блокнотом и важно записывал, кому какую деревянную фигурку папа должен сделать.
За полгода удалось собрать приличную сумму. Олеся окончательно перешла работать в посёлок. Медпункт встретил её как долгожданную помощь: старый фельдшер Павел Фомич давно собирался на покой, но некому было его заменить. Теперь пациенты шли к Олесе и за лекарствами, и за советом, и просто потому, что она умела слушать.
Оставался вопрос квартиры, которую она делила с Виктором. После развода там всё было оформлено так, что нужно было договариваться. Виктор, к её удивлению, не стал сопротивляться продаже. Возможно, у него были свои причины, возможно, ему просто хотелось быстрее закрыть прошлое. Сделка состоялась без лишних встреч и объяснений. Когда деньги оказались на руках, Олеся разложила бумаги на столе у Якова Демидовича и сказала:
— Теперь хватит. На операцию, дорогу, восстановление. Нужно искать клинику и хорошего врача.
Тарас смотрел на неё так, будто не понимал слов.
— Ты продала квартиру, чтобы потратить деньги на меня?
— Не на тебя, — поправила она. — На нас. На то, чтобы ты мог ходить, если есть шанс.
— Лесь, это же была твоя крыша над головой.
— Крыша — это не всегда дом. В той квартире я была одинока даже рядом с мужем. А здесь у меня семья.
Тарас отвернулся, но Олеся успела заметить слёзы.
— Я не знаю, чем заслужил тебя, — сказал он глухо.
— Не начинай. Мы оба когда-то потеряли много времени. Теперь будем тратить его умнее.
Назар, сидевший рядом с Дымком на полу, поднял голову.
— Папа будет ходить?
Олеся опустилась рядом с ним.
— Мы очень постараемся. Врачи посмотрят. Может быть, сначала будет трудно, больно, медленно. Но шанс есть.
Мальчик подполз к креслу и обнял отца за колени.
— Я буду тебя тренировать. Мы потом в лес пойдём. Ты, я и тётя Олеся. И бабушку возьмём, если она захочет.
Тарас погладил сына по голове.
— Ради такого я выдержу всё…
