Решение о переезде далось Дарине Петровне тяжелее всех. Она понимала, что Назару нужен отец, что самой ей всё труднее справляться, что больная нога и возраст не становятся легче от любви. Но когда она смотрела, как мальчик собирает свои вещи, укладывает в сумку робота, книжку, пару свитеров, сердце у неё будто рвали живьём.
— Бабушка, ты не плачь, — уговаривал Назар. — Я же буду приезжать. И ты к нам. Там, говорят, лес есть.
— Есть, внучек, есть, — отвечала она, украдкой вытирая глаза. — Только дом без тебя пустой станет.
Олеся видела это и не выдержала.
— Дарина Петровна, никто вас не отрезает от Назара. Вы ему родной человек. Хотите — приезжайте хоть каждую неделю. А если потом решите, что одной совсем тяжело, подумаем, как быть.
Старушка вздохнула.
— Вы добрая, Олеся Мироновна. Только жизнь меня научила: добро тоже надо делами проверять.
— Проверяйте, — спокойно сказала Олеся. — Я не обижусь.
Первые недели в доме Якова Демидовича были непривычными для всех. Назар просыпался рано, выбегал во двор и радовался каждой мелочи: следам птиц на снегу, скрипу колодезной ручки, запаху дров. В мастерской он сидел рядом с Тарасом на низком табурете и наблюдал, как из простой доски постепенно выходит узор. Тарас давал ему наждачную бумагу, учил шлифовать без спешки, показывал, как держать инструмент подальше от пальцев.
— Дерево не любит злости, — говорил он сыну. — Спешишь — испортишь. Давишь сильно — треснет. Надо слушать рукой.
Назар кивал с таким важным видом, что Олеся, заглядывая к ним, невольно улыбалась.
Дымок переезд перенёс сначала с возмущением. Он долго ходил по дому, обнюхивал углы, фыркал на печку и недоверчиво смотрел на Якова Демидовича. Зато с Назаром подружился быстро. Мальчик таскал ему верёвочки, клубки, бумажные шарики, а кот терпеливо позволял гладить себя по спине, пока не уставал и не уходил на печь.
Олеся перевелась работать в местный медпункт не сразу, но к этому всё шло. В городе её больше ничего не держало, кроме квартиры, где она не была счастлива. Зато в доме Якова Демидовича по вечерам горел свет, пахло травяным чаем, детским мылом, стружкой и супом. Здесь её ждали. Это простое слово оказалось для неё важнее прежних представлений о благополучии.
Отношения с Тарасом становились всё ближе. Они не торопили друг друга. Иногда просто сидели вечером рядом, когда Назар засыпал, и разговаривали вполголоса. Иногда молчали, держась за руки. Олеся не видела в его инвалидности препятствия для любви. Она видела человека, которого потеряла когда-то по молодости, по страху, по глупости, а теперь нашла снова — другого, израненного, но родного.
Тарас первое время стеснялся своего тела, своей беспомощности, того, что не может встать и обнять её как прежде. Олеся терпеливо снимала с него этот стыд. В её прикосновениях не было жалости, от которой человеку хочется спрятаться. Было тепло, уважение и давно забытая нежность. И однажды он сам сказал:
— Я боялся, что ты смотришь на меня и вспоминаешь того парня у реки. А видишь вот это кресло.
— Я вижу тебя, — ответила она. — И того парня тоже. Просто теперь он прожил трудную жизнь.
Тарас закрыл глаза, прижал её ладонь к губам и долго не отпускал…
