Рейнар схватил меня за запястье и повёл к книжному шкафу. Нажатие на едва заметный выступ открыло узкую панель; за ней тянулся тёмный проход, в глубине которого мерцала одинокая лампа.
— Войдите и не издавайте ни звука.
— А вы?
— Встречу гостя.
Я впервые отказалась повиноваться сразу.
— Не стану прятаться, пока вы один разговариваете с человеком, желающим нашей смерти.
Его пальцы крепче сомкнулись на моей руке.
— Сейчас я не прошу вашего согласия, Элиана.
В иной момент этот тон вызвал бы возмущение. Теперь же он лишь показал, насколько близка опасность. Я шагнула в проход, а панель осталась приоткрытой ровно настолько, чтобы из темноты видеть полоску кабинета.
Дверь открылась. В комнату вошёл мужчина средних лет в цветах герцогского дома. Безупречно прямой, с непроницаемым лицом и руками в перчатках, он выглядел образцовым слугой. На серебряном подносе стояли кувшин с настоем и две небольшие чашки.
— Ты опоздал, Мартен, — холодно заметил Рейнар.
Слуга почтительно склонил голову.
— Прошу прощения, ваша светлость. Управляющая решила, что молодой герцогине понадобится средство для спокойного сна.
Особенно неприятно прозвучало отстранённое «молодой герцогине», словно Мартен произносил заученную формулу, предназначенную не мне лично, а любой женщине, оказавшейся в этих покоях.
— Я ничего не заказывал. Оставь поднос и уходи.
Слуга замешкался на один удар сердца. При дворе, где послушание доводили до искусства, такая пауза была красноречивее признания.
— Не позвать ли лекаря? Внизу заметили, что её светлость была бледна.
— Внизу замечают слишком многое. Ступай.
Мартен поставил поднос и вышел. Лишь когда за ним закрылась дверь, Рейнар распахнул панель и позволил мне вернуться.
— Он служит здесь двенадцать лет, — объяснил герцог, понюхав настой. — За всё это время не задал ни одного лишнего вопроса. Сегодня за минуту задал два.
Из ящика он достал пузырёк тёмного стекла и капнул в чашку прозрачную жидкость. Настой начал мутнеть, постепенно становясь серым. Ноги у меня ослабли.
— Значит, отравлен?
— В нём определённо есть то, чего там быть не должно.
Рейнар накрыл поднос тканью и отодвинул подальше. За считаные часы я увидела слишком многое: предупреждение на пиру, тайные двери, подслушивающих людей, теперь ещё и явный признак опасной примеси. Надежда, что всё происходящее является лишь придворной игрой без настоящей крови, исчезла вместе с изменившимся цветом напитка.
— Вы всегда живёте так? — спросила я. — Проверяете каждую чашку, ищете угрозу в каждом приветствии?
Он посмотрел с лёгким удивлением, будто никто прежде не интересовался ценой его осторожности.
— Не всегда. Только с тех пор, как понял: в некоторых семьях общая кровь не соединяет, а предъявляет счёт.
Эти слова отозвались во мне неожиданно сильно. Масштаб наших бед был несравним, но мне тоже было знакомо чувство, когда родные смотрят на тебя и видят не человека, а средство спасения фамилии.
Я опустилась на стул. Тяжёлое свадебное платье давило, как промокшие доспехи.
— Расскажите о Корвине.
Рейнар остался у камина.
— Он сын моей тётки Октавии. Умеет быть обаятельным, когда ему что-нибудь нужно, годами собирает чужие долги, услуги и обиды. Он терпелив и никогда не забывает нанесённого унижения.
— Вы считаете, что яд прислал он?
— Корвин не стал бы оставлять настолько явный след. Скорее он проверяет, сколько власти ещё сохраняет над слугами этого дома. Приказ мог исходить от него, но руки он наверняка выбрал чужие.
Я медлила, прежде чем задать следующий вопрос.
— А мой отец? Какое место в этой игре занимает он?
Лицо Рейнара стало жёстче.
— Этого я пока не выяснил.
Ответ ранил именно потому, что был возможен. Отец оставался тщеславным, слабым человеком, способным продать последний портрет предка, лишь бы соседи не узнали о разорении. Но мог ли он сознательно привести дочь туда, где её собирались убить? Я попыталась защитить его и оборвала себя на полуслове, поняв, что не верю собственным доводам.
— Я не стану заставлять вас подозревать родного человека этой ночью, — сказал Рейнар.
— Не нужно. Я уже справляюсь с этим сама.
Молчание между нами стало печальным, но не неловким. За спиной потрескивал огонь. В суровом герцоге я всё яснее видела мужчину, которого слишком рано научили никому не доверять; вероятно, так же рано, как меня приучили без возражений склонять голову.
— Вам следует хотя бы попробовать отдохнуть, — сказала я.
— Не думаю, что усну.
— Тогда нас двое.
Я невольно улыбнулась. Рейнар заметил это.
— Что вас рассмешило?
— Просто наша брачная ночь заметно отличается от обычной.
В уголках его губ на миг возникла почти забытая ирония. Не улыбка, а крошечная трещина в привычной суровости. Мы посмотрели друг на друга, и воздух между нами переменился. Это ещё не было желанием и тем более не было любовью. Скорее узнавание — первая тонкая нить между двумя людьми, которых собирались использовать поодиночке.
Рейнар первым отвёл глаза.
— Вы должны увидеть ещё кое-что.
Из письменного стола он вынул сложенный лист со сломанной печатью. Письмо лежало утром среди его личной корреспонденции и не имело подписи. На бумаге чернела единственная строка: до третьего рассвета новая хозяйка Вейлара наденет траур.
— Это угроза.
— Скорее обещание.
— Почему вы не отменили церемонию?
— Письмо обещало траур вам, поэтому я счёл целью себя. Отступить без доказательств означало уступить отправителю, но скрывать угрозу от вас было моей ошибкой.
Я стиснула лист.
— Получается, меня принесли в жертву вашей репутации?
— Нет. Вас выдали замуж, потому что другие решили всё без вас. Я лишь стараюсь сохранить вам жизнь до того дня, когда вы сможете вернуть право выбирать.
В груди шевельнулось незнакомое чувство. Для любви было слишком рано, для доверия — слишком опасно, но преданность уже пускала первый корень.
Я поднялась.
— Тогда выслушайте и меня. Я годами терпела распоряжения, молчание и презрение не для того, чтобы умереть в первый же вечер в чужом дворце. Если меня считают фигурой, которую можно без труда убрать с доски, пусть готовятся пожалеть об этой ошибке.
Рейнар взглянул на меня так, словно впервые оценивал не как обязанность, а как возможного союзника.
— Похоже, устроившие этот брак ошиблись больше одного раза.
В коридоре раздался тяжёлый глухой звук. Герцог мгновенно выхватил короткий кинжал, до того скрытый под мундиром, и направился к двери.
— Держитесь позади.
— В проход я больше не полезу.
— Я и не прошу.
Он распахнул дверь. На каменных плитах лежал Мартен, глаза его были открыты, а под шеей расползалось тёмное пятно. В нескольких шагах от тела кто-то аккуратно прислонил к стене белую розу, пронзённую длинной золотой иглой.
Рейнар наклонился, не касаясь ни цветка, ни мёртвого слуги.
— Корвин закончил наблюдать, — произнёс он.
— Почему вы так решили?
Герцог всмотрелся в чёрный конец галереи.
— Потому что теперь его семья объявила нам войну…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
