Сзади ударили в дверь. Потом ещё раз. Крики стали глуше.
— Ещё немного, — сказал я. — Там тянет воздухом. Значит, выход близко.
Остап Ильич кивнул, собирая последние силы.
Через несколько минут тоннель вывел к колодцу. Над головой виднелся круг люка, по краям пробивался слабый свет фонаря. Я поднялся первым, сдвинул крышку, выглянул.
Пустырь возле заброшенной котельной. Бурьян, мусор, тёмные стены. Ни души.
Я помог старику выбраться. Он сразу схватил меня за рукав.
— Олеся. Где она?
Сердце неприятно сжалось.
— Там, где я её оставил. У дома.
— А если они ищут двор?
— Поэтому идём быстро.
Мы пошли назад дворами, но уже с другой стороны. Старика я оставил за гаражами, а сам скользнул к трансформаторному киоску. Двор возле конторы был полон движения: машины, фары, раздражённые голоса. Люди Коршуна метались, не понимая, как старик исчез у них из рук.
Я добрался до ниши.
Куртка лежала на ящиках пустая.
На секунду внутри всё оборвалось. В голове мгновенно вспыхнули самые плохие варианты. Нашли. Увели. Я опоздал.
— Данило? — раздался едва слышный шёпот из самой глубины.
Я выдохнул. Олеся забилась ещё дальше, за ящики, туда, где темнота была почти сплошной. Услышала чужие голоса и сделала единственно правильное: не высунулась, не побежала, не заплакала.
— Я, — ответил я тихо. — Вылезай. Всё хорошо. Остап Ильич жив.
Она выбралась, цепляясь за мою руку. Когда увидела старика, стоящего в тени у гаражей, бросилась к нему. Остап Ильич опустился на одно колено и обнял её так крепко, будто держал не девушку, а последнюю нитку, связывающую его с теми, кого уже нет.
— Живая, — шептал он. — Девочка моя, живая…
Олеся плакала беззвучно, уткнувшись ему в плечо. Впервые за всё время она позволила себе слёзы. Я дал им несколько секунд. Не больше.
— Уходим, — сказал я. — Здесь нельзя оставаться. Нам нужно место до утра. Тёплое, тихое и такое, куда Коршун не сунется первым делом.
Я повёл их от центра другой дорогой, снова к промышленной окраине. Варианты перебирал на ходу. Гостиница — паспорта, администраторы, звонок нужным людям. Вокзал — посты и наблюдение. Подъезды — случайные свидетели. Знакомых у меня в городе не осталось.
И тогда вспомнил сторожку, которую заметил днём возле ряда частных гаражей у заброшенной ветки. Из трубы там шёл дым. Значит, внутри был сторож. Такие места невидимы для больших людей. Никому из бандитской верхушки не придёт в голову искать наследницу аптечной сети в будке ночного сторожа.
Сторож оказался сухим стариком лет семидесяти, в замасленном ватнике, с седыми бровями и цепким взглядом. Звали его Мирон Кузьмич. Он долго рассматривал нас в свете голой лампочки: меня в тельняшке, Олесю в огромном свитере и Остапа Ильича с разбитым лицом.
— От кого бежите? — спросил он наконец.
— От Коршуна, — ответил я прямо.
Врать ему не имело смысла.
Мирон Кузьмич сплюнул за порог.
— От этой падали, значит.
В голосе его была такая старая ненависть, что объяснений почти не требовалось. Но он всё же сказал:
— Сына моего он когда-то в долг загнал. Сначала карты, потом счётчик, потом подвал. После того подвала парень месяц прожил. Сказали, несчастный случай, с лесов сорвался. А я видел, что от него осталось.
Он посторонился.
— Заходите. Чем смогу — помогу. Я этой своре ничего не должен.
В сторожке было тесно, низко и тепло. У стены гудела маленькая печка, пахло машинным маслом, табаком и крепким чаем. Олеся села на старый диван и почти сразу начала клевать носом. Организм, вытянутый страхом, холодом и бегством, просто отключался. Через несколько минут она уже спала, свернувшись под моей курткой.
Мирон Кузьмич налил чай в железные кружки. Остап Ильич держал кружку обеими руками, согревая пальцы.
— Рассказывайте, — сказал сторож. — Во что вас занесло.
Я коротко изложил всё: гибель родителей, наследство, дядю Олега, Коршуна, охоту за девчонкой, контору, ключ от банковской ячейки и человека, который должен был появиться утром. Мирон Кузьмич слушал молча, только лицо у него становилось всё жёстче.
— Значит, за аптеки Романюков, — сказал он, когда я закончил. — Знал я Петра. Хороший был мужик. Старикам лекарства в долг отпускал. Моей жене однажды дорогие таблетки без денег дал, сказал: потом разберёмся. А потом так и не взял.
Он посмотрел на спящую Олесю.
— Девочку его теперь хотят убрать. Вот же твари.
— Нам нужно продержаться до утра, — сказал я. — И оказаться у банка в девять.
Остап Ильич кивнул.
— Центральный банк. Главное здание в старой части города. Ячейка оформлена на меня, но условия прописаны жёстко: открыть можно только при моём присутствии и при присутствии Степана Борисовича Гнатюка. Иначе хранилище не имеет права выдать содержимое.
— Где Гнатюк сейчас?
— Был в командировке в большом городе, — ответил нотариус. — Я успел связаться с ним вчера вечером, когда понял, что Олег начал действовать открыто. Он возвращается утренним рейсом. В девять должен быть у банка.
Я посмотрел на часы. Половина первого ночи. До встречи оставалось восемь с половиной часов…
