Восемь с половиной часов против Коршуна, его людей, машин, раций, купленных кабинетов и паники, которая к утру сделает их ещё опаснее. У нас были старый пистолет с одним магазином, избитый нотариус, вымотанная девушка, сторожка на окраине и ключ на моей шее.
— Если Коршун нас не найдёт за ночь, — сказал я, — к утру он сам поймёт, куда мы идём. Банк — единственное место, где можно решить вопрос с документами. Он поставит людей у всех входов.
— Поставит, — согласился Остап Ильич.
— Значит, просто прийти туда нельзя.
Мирон Кузьмич прищурился.
— А как же тогда?
Я некоторое время молчал, глядя на огонь в печке. План начал складываться медленно, с неприятной ясностью. Безумный, рискованный, но другого не было.
— Нужно заставить Коршуна смотреть в другую сторону, — сказал я. — Не просто отвлечь. Напугать так, чтобы он сам снял людей с банка. У каждого такого хозяина есть место, которое он бережёт больше собственной шкуры. Где оно у Коршуна?
Остап Ильич сразу понял.
— Игорный дом «Вьюга», — сказал он. — Бывший дом культуры на дальней окраине. Но это не просто игорный зал. Внизу у него сейфовые комнаты. Наличные, долговые расписки, документы на отжатое имущество. Его сердце, его казна и его цепь на всех сразу.
Мирон Кузьмич хмыкнул.
— Отсюда километра четыре. За старой водонапорной башней. Я тот район знаю.
Я посмотрел на Олесю. Она спала тревожно, иногда вздрагивала, будто всё ещё слышала шаги за спиной. Потом перевёл взгляд на нотариуса и сторожа. Два старика и девчонка против человека, который привык покупать и ломать.
— Тогда слушайте внимательно, — сказал я. — До утра мало времени. Каждый должен знать свою задачу.
Следующий час мы провели над грубой схемой, которую Мирон Кузьмич нарисовал на обрывке картона. Он знал дворы, гаражи, заборы, проходы к центру и служебный переулок возле банка. Я заставил обоих повторить маршрут несколько раз. Остап Ильич должен был добраться к служебному входу банка, не к парадному. Мирон Кузьмич должен был провести Олесю под видом внучки. Им нужно было быть там к без четверти девять. Не раньше, чтобы не ждать слишком долго. Не позже, чтобы не разминуться с Гнатюком.
— А вы? — спросил нотариус.
— Я сделаю так, чтобы у Коршуна утром начались большие неприятности.
Мирон Кузьмич посмотрел на пистолет у меня за поясом.
— Одного ствола маловато для войны.
— Я не собираюсь воевать с ним в лоб. Если дойдёт до стрельбы, значит, я ошибся. Наше оружие — его жадность. И злость. Такие люди могут быть умными, пока думают головой. Но когда им кажется, что горят их деньги, они начинают думать кишками.
В два ночи сторожка стихла. Олеся спала. Остап Ильич сидел у стены с закрытыми глазами, но, кажется, не спал. Мирон Кузьмич подкладывал дрова в печку. Я не ложился. Сидел, слушал ветер за стеной и снова прокручивал план.
Слабых мест было много. Слишком много. Но война редко даёт идеальные планы. Она даёт время, людей и задачу. Всё остальное приходится собирать на ходу.
В пять утра, когда темнота начала сереть, я поднялся.
— Пора.
Мирон Кузьмич проснулся сразу, будто и не спал. Остап Ильич тоже открыл глаза.
— Повторяю последний раз, — сказал я тихо. — В восемь сорок пять вы у служебного входа банка. Олеся с вами. Что бы ни происходило на площади, не бежать, не кричать, не подходить к парадному входу. Ждёте Гнатюка. Если я не появлюсь — действуете с ним. Ключ у меня, но если что-то пойдёт не так, — я снял ключ с шеи и передал Остапу Ильичу, — он должен быть у вас. Конверт с описью тоже.
— А вы как же? — тихо спросил он.
— Мне с ключом на диверсию ходить ни к чему.
В этот момент с дивана раздался сонный голос:
