— Вы уходите?
Олеся приподнялась. Лицо помятое, глаза красные, но взгляд ясный.
— Да, — сказал я. — Готовить дорогу.
— Это опасно.
— Всё сегодня опасно.
Она села, обняв куртку.
— Вы вернётесь?
Я посмотрел на неё и вдруг снова увидел Марьяну. Не лицом — ощущением. Той же тонкой надеждой, которую страшно обмануть.
— Я постараюсь быть у банка к девяти, — сказал я. — А ты слушай Мирона Кузьмича и Остапа Ильича. Не геройствуй. Твоя задача — дойти живой.
Она кивнула, хотя видно было, что ей хочется сказать совсем другое.
Я вышел в предрассветную мглу. Воздух был сырой, холодный, пах железом и дымом. До «Вьюги» я добрался быстрым шагом, держась пустырей и тёмных переулков.
Бывший дом культуры стоял на окраине тяжёлой серой громадой. Неоновые буквы над входом светились тускло даже ранним утром. Возле фасада стояли дорогие машины. Значит, внутри жизнь не прекращалась всю ночь: карты, рулетка, долги, пьяные голоса, охрана.
Я не пошёл к главному входу. Обошёл здание кругом, изучая его как укреплённый объект: где камеры, где курят охранники, где мусорный двор, где хозяйственный вход. С тыльной стороны нашёл то, что нужно: закрытый двор, заваленный хламом, вентиляционная решётка почти у земли и рядом маленькая кирпичная будка с электрощитовой.
Настоящий пожар мне был не нужен. Людей жечь я не собирался. Мне нужна была видимость катастрофы. Дым. Темнота. Крики. И уверенность Коршуна, что под угрозой его сейфовые комнаты.
Я работал быстро. Собрал у решётки мокрый картон, старые тряпки, резину, хлам, который давал много дыма и мало открытого пламени. Нашёл в мусоре канистру с остатками горючей жидкости. Потом вскрыл старый замок на будке и запомнил главный рубильник.
Рацию я включил перед самым началом. Эфир был нервным. Люди Коршуна ругались, докладывали, что девчонку не нашли, спрашивали, куда ехать дальше. Сам Коршун пока молчал.
Я поджёг тряпьё у вентиляции. Сначала появился слабый огонь, потом густой чёрный дым. Тяга сразу потянула его внутрь здания. Я метнулся к будке и вырубил питание.
Неон погас. Окна потемнели. Где-то внутри сначала удивлённо крикнули, потом закашлялись, потом началась настоящая паника. В темноте и дыму люди не разбирают, где угроза, а где только страх. Они верят худшему.
Я поднёс рацию к губам и заговорил чужим, сорванным голосом, кашляя в микрофон:
— База! У «Вьюги» пожар! Дым в подвале! Свет пропал! Сейфовые в дыму! Срочно людей сюда!
Эфир на секунду провалился в тишину.
Потом рявкнул Коршун:
— Кто говорит?
