— Охрана! — выкрикнул я, снова закашлявшись. — Подвал тянет дымом! Деньги, расписки, всё там! Двери не открыть, света нет!
Следующая фраза Коршуна была уже не приказом, а звериным рыком:
— Всем машинам к «Вьюге»! Всем! Бросить прочёсывание! Кто не приедет — сам в подвале сгниёт! Вытаскивать всё!
Я выключил рацию и закинул её в кусты.
Капкан сработал.
Жадность оказалась сильнее осторожности. Коршун мог быть умным, но его казна была для него важнее любой девчонки, любого нотариуса, любого плана. Сейчас его люди со всех концов города разворачивались к окраине.
Я не стал смотреть, что будет дальше. Дым уже валил столбом, внутри кричали, во дворе хлопали двери. Очень скоро туда приедут и люди Коршуна, и пожарные, и те, кто давно ждал законного повода зайти в это гнездо. А мне нужно было успеть к банку.
К половине девятого я вышел к старой центральной площади. Город просыпался. Шли люди с портфелями, дворники сметали мокрые листья, первые троллейбусы звенели на повороте. На фасаде банка отражалось серое утро.
План сработал. Но не до конца.
У парадного входа стоял чёрный джип. Возле него курили двое крепких мужчин. В салоне сидел холёный человек в дорогом пальто и нервно смотрел на часы. Я узнал его по описанию Олеси ещё до того, как он повернул лицо.
Дядя Олег.
Коршун всё же оставил у банка того, кому было что терять. И двух людей при нём.
Я держался сбоку, между припаркованными машинами, не попадая им на глаза. В восемь сорок с небольшим из переулка появились трое: Мирон Кузьмич в своём ватнике, Остап Ильич, сгорбленный, но идущий твёрдо, и Олеся между ними, в огромном свитере и тёмной шапке.
Олег заметил их почти сразу.
Он дёрнулся, распахнул дверь джипа, ткнул пальцем. Двое охранников бросили сигареты и пошли наперерез.
Времени думать не было.
Я рванул с места. Первого ударил плечом на ходу, всем весом, в бок. Он врезался в капот джипа и сполз вниз, хватая ртом воздух. Второй успел обернуться и сунуть руку за пазуху, но я был уже рядом. Перехват, рывок, удар лицом о борт машины — и он осел на асфальт.
Прохожие замерли. Кто-то вскрикнул. Кто-то отступил.
Олег стоял у открытой двери джипа, бледный, с перекошенным ртом. Он смотрел на своих людей, потом на меня, потом на Олесю. В его глазах впервые не было ни маски родственника, ни уверенности человека, за которым стоит сила. Только голый страх.
— Ты кто такой? — выдавил он. — Ты понимаешь, с кем связался?
— С человеком, который заказал собственную племянницу, — ответил я. — Понимаю.
— Коршун тебя закопает.
— Коршун сейчас занят. У него дым в любимом игорном доме и очень много причин нервничать.
Я чуть сдвинул куртку, чтобы он увидел рукоять пистолета, но прохожие — нет.
— Стой спокойно, Олег. Сейчас подъедет человек, которому ты сам всё расскажешь.
Он сглотнул. Хотел крикнуть, но не решился.
И в этот момент на площадь вошли три серых микроавтобуса без ярких обозначений. Они остановились резко, двери раскрылись, и наружу высыпали бойцы спецподразделения в броне и масках. Всё произошло быстро и буднично: лежащих охранников прижали к асфальту, вход в банк взяли под контроль, Олега оттеснили от машины.
Следом подъехал неприметный служебный автомобиль. Из него вышел седой мужчина в строгом пальто. Лицо жёсткое, усталое, глаза внимательные.
Степан Борисович Гнатюк.
Он оглядел площадь: Олега, бойцов, меня, Олесю, Остапа Ильича. Его взгляд остановился на моей тельняшке, шраме и руке, которая всё ещё была рядом с поясом.
Я медленно поднял ладони, показывая, что не собираюсь делать глупостей.
— Данило Левченко, — сказал я. — Майор десантных войск в запасе. Всю ночь защищал Олесю Романюк теми средствами, которые были под рукой.
Гнатюк чуть заметно усмехнулся. Так улыбаются люди, которые сами когда-то не раз выбирали между плохим и худшим.
— Судя по утру, средства были действенные.
Он повернулся к Олесе.
И лицо его изменилось…
