— Молись, чтобы старик был жив, — сказал я. — И чтобы мы не опоздали.
К дому с колоннами мы вышли ближе к полуночи. Старый центр стоял почти пустой. Тусклые фонари, мокрая брусчатка, тёмные окна, фасады с потрескавшейся лепниной. Дом номер восемнадцать я узнал сразу. Массивный, тяжёлый, с высоким подъездом и вывеской нотариальной конторы на первом этаже.
Возле входа стояли две машины. Одна обычная, городская. Вторая — тёмный джип. Внутри первой кто-то курил, огонёк сигареты вспыхивал и гас за стеклом. А в окнах конторы, где в такой час должна была быть темнота, двигался свет фонаря.
Мы опоздали.
Я втянул Олесю в подворотню напротив.
— Дальше я один, — сказал я.
— Нет. — Она сразу схватила меня за рукав. — Я пойду с вами.
— Не пойдёшь.
— Я не останусь одна!
Я присел перед ней, чтобы говорить не сверху вниз.
— Посмотри на меня. Если они схватят нас вместе, всё кончится сразу. А пока они не знают, где ты, у меня есть возможность действовать. Ты сейчас главное. Не бумаги, не я, не старик. Ты. Поэтому ты остаёшься в укрытии.
Она хотела возразить, но слова застряли.
Во дворе, за рядом старых металлических гаражей, стоял трансформаторный киоск. Между ним и глухой кирпичной стеной была узкая ниша, заваленная пустыми ящиками. Тёмная, грязная, зато не просматривалась ни с улицы, ни из окон.
— Сядешь туда, — сказал я. — В самый угол. Не высовываться. Не звать. Если через час меня не будет, уходишь дворами. Ищешь телефон, звонишь в дежурную службу, просишь соединить со старшим дежурным региональной прокуратуры. Фамилию Гнатюк запомнила?
— Запомнила.
Я снял куртку и набросил ей на плечи. Она утонула в ней почти до колен.
— Вернитесь, — прошептала Олеся.
— Постараюсь.
Я оставил ей мешок и пошёл к дому налегке. Пистолет был за поясом, но я надеялся, что не придётся его доставать. Выстрел в ночном центре поднял бы всех. Мне были нужны тишина и внезапность.
К стене дома я прижался в мёртвой зоне, куда не доставал свет из окон. Изнутри доносились голоса. Резкие, злые. Я осторожно заглянул в щель между занавесками.
В кабинете было трое. Высокий мужчина в длинном тёмном пальто стоял у стола и, судя по манере, командовал. Коренастый, с бычьей шеей, держал в руке резиновую дубинку. Третий крутился возле окна.
За столом сидел старик.
Худой, седой, в круглых очках. На губе кровь, волосы растрёпаны, одна щека опухла. Но сидел он прямо. Не сломленно. Упрямо. В нём было что-то от старых деревьев, которые можно обрубить, но трудно согнуть.
Остап Ильич. Живой. Пока.
— Последний раз спрашиваю, — говорил высокий. — Где ключ? Где бумаги Романюка? Олег всё подписал, дело почти закрыто. Не строй из себя героя.
Старик вытер кровь с подбородка тыльной стороной ладони.
— То, что вы называете закрытым делом, называется вымогательством, — произнёс он. Голос дрожал от боли, но не от страха. — А смерть Петра и его жены — убийством. И если вы думаете, что все документы лежат у меня в столе, вы совсем плохо знали Петра.
Коренастый шагнул ближе.
— Ты нам лекции читать будешь, дед? Мы тебе сейчас пальцы по одному переломаем, тогда вспомнишь.
— Делайте, что умеете, — сказал старик. — Я старый человек. Мне бояться поздно. А вот вам бояться ещё придётся.
Я быстро оценил обстановку. Трое внутри. Минимум двое снаружи, в машинах. Старик долго не выдержит. Если он умрёт, мы потеряем ключ к ячейке, завещанию и Гнатюку…
