Голос у неё был странный. Не плачущий. Сухой. Так говорят о том, что уже много раз повторяли себе ночью и всё равно не смогли принять.
— В конце лета. На трассе. Машину вынесло на встречную полосу, там был грузовик. Все сказали, что отец уснул или не справился. Но он не мог. Он тридцать лет водил. Он мог быть уставшим, злым, больным, но за рулём не терял внимания никогда.
Я молча кивнул. Слова соболезнования в такие минуты звучат пусто, но всё-таки сказал:
— Жаль. Правда жаль.
Она посмотрела на меня, и, кажется, поняла, что это не дежурная фраза.
— Родных почти не осталось, — продолжила она. — Только дядя Олег. Мамина сторона. Он всегда был рядом, когда я была маленькой. Подарки приносил, смеялся, говорил, что я его любимая племянница.
Губы у неё дрогнули.
— Родители построили аптечную сеть. Сами. С нуля. В тяжёлые времена, когда у людей денег не было, а болели всё равно все. Отец говорил: лекарства — это не водка и не карты, на чужой болезни нельзя наживаться без совести. Старикам давал в долг, иногда просто так. В городе его уважали. После их смерти всё должно было перейти мне. Я единственная наследница.
— Сколько тебе лет?
— Девятнадцать. Совершеннолетняя. Никакой опеки, никаких временных управляющих. Всё по документам должно быть моим. Я поступила в медицинское училище, хотела учиться и потом сама заниматься делом. Мама об этом мечтала.
Она замолчала, сжав пальцы так, что костяшки побелели.
— Три недели назад ко мне домой пришёл дядя Олег. Не один. С ним был человек, которого он называл Коршуном.
Я поднял глаза.
Имя это в городе знали многие. Настоящую фамилию называли редко, да она и не имела значения. Коршун поднялся из уличной шпаны и стал хозяином половины теневых дел: рынков, стоянок, игорных залов, долгов, чужих предприятий. Одни платили ему за «защиту», другие отдавали имущество, третьи исчезали из города так тихо, будто их и не было. Про таких не пишут в газетах честно. Их боятся даже те, кто должен с ними бороться.
— Что он хотел? — спросил я, хотя ответ уже складывался сам.
— Бумаги. — Олеся смотрела в стол. — Он положил передо мной договор. Сказал, что я должна отказаться от наследства в пользу дяди. Будто аптеки в долгах, будто я слишком молодая, ничего не понимаю, всё равно разорюсь. Дядя стоял рядом и кивал. Улыбался. Как раньше, когда приносил мне конфеты.
Она судорожно вдохнула.
— Но я видела документы отца. Я знала, что долгов нет. Наоборот, дела шли хорошо. Они врали. Я отказалась и сказала, что пойду к юристу. Тогда дядя побледнел, а Коршун просто посмотрел на меня… спокойно так. Будто я не человек, а вещь, которая мешает пройти. И сказал, чтобы я подумала до конца недели. Сказал: молодая, красивая, вся жизнь впереди, не хотелось бы, чтобы с тобой случилась беда.
Пальцы её дрожали, но голос уже не срывался. Она заставляла себя говорить.
— Я тогда решила, что это просто угроза. Пугали, чтобы подписала. А вчера ночью услышала, как дядя говорил по телефону на кухне. Он думал, я сплю. Сказал кому-то: если не подпишет до пятницы, делайте, как договорились. Только аккуратно. Чтобы выглядело случайностью. Как с её родителями.
Она подняла на меня глаза. В них больше не было детской растерянности. Там был ужас человека, который вдруг увидел всю правду целиком.
— Тогда я поняла. Это они убили маму и папу. И со мной сделают то же самое. Если меня не станет, имущество перейдёт дяде как ближайшему родственнику. А он уже всё пообещал Коршуну. Я единственная, кто стоит между ними и аптеками.
Я поставил стакан на стол. Внутри поднялась холодная волна. Не вспышка гнева, не слепая ярость — другое. То ясное, мёртвое спокойствие, в котором каждая мысль становится острой.
Отжать бизнес — грязно, но в этом городе уже привычно. Запугать девчонку — подло, но тоже понятно для таких, как Коршун. А вот заказать собственную племянницу, ребёнка людей, которые всю жизнь работали и помогали другим, — это было за гранью. Не закона даже. Человеческого.
— Утром я собрала рюкзак, — сказала Олеся. — Думала добраться до вокзала и уехать к маминой подруге в другой город. Но у дома уже дежурили. Я заметила их поздно. Они пошли за мной, потом ускорились. В парке я уже почти не могла дышать. И увидела вас.
Она смущённо опустила голову.
— Вы были единственным взрослым мужчиной, который посмотрел прямо на меня, а не в сторону. Я не знала, что делать. Просто схватилась за вас. Простите.
Я долго молчал.
Самым разумным было отвезти её в ближайшее отделение полиции, написать заявление и уйти. Так сказал бы нормальный человек. Так посоветовал бы любой, кто верит в вывески на зданиях.
Но я слишком хорошо видел, как устроен город. У Коршуна были свои люди в кабинетах, в участках, в судах, в администрациях. Сдать девчонку «под защиту» значило с большой вероятностью вернуть её тем же самым рукам, только через официальную дверь. А потом в сводке появилась бы строка о несчастном случае.
— Олеся, — сказал я наконец, наклоняясь ближе. — Подумай хорошо. Есть в городе человек, которому твой отец доверял полностью? Не родственник. Не сосед. Тот, кому он мог оставить что-то важное, если понимал, что ему грозит опасность.
Она нахмурилась. Несколько секунд молчала, потом вдруг выпрямилась…
