— Слушай внимательно, — произнёс я тихо, чуть наклонившись к нему. — Я сегодня не в том настроении, чтобы повторять дважды. Девушку ты не трогаешь. Сейчас разворачиваешься и уходишь. А если ещё раз потянешь к ней руки, домой поедешь не весь.
Я говорил ровно, буднично, словно обсуждал погоду. Но именно в этом и была сила. Люди, привыкшие пугать, хорошо чувствуют тех, кто не пугает, а предупреждает.
Старший смотрел на меня, и я видел, как у него в глазах медленно гаснет прежняя уверенность. Он понял: перед ним не случайный прохожий, не торговец, не испуганный отец, которого можно продавить. Перед ним стоял человек, для которого насилие не было словом из газет. Человек, которому нечего терять и который не станет кричать перед ударом.
Он медленно вытащил руку из моего захвата. Я отпустил.
— Ладно, батя, — процедил он, отступая. — Ошиблись. Бывает.
Он махнул своим, и они начали отходить. Не поворачиваясь спиной. У самого выхода с аллеи старший всё же обернулся.
— Ещё увидимся, десантник, — бросил он. — Город маленький.
— Найдёшь — поговорим, — ответил я.
Я смотрел им вслед, пока они не сели в тёмную машину и не исчезли за поворотом. Только после этого повернулся к девушке. Она стояла рядом, прижавшись плечом к моей руке, и дышала мелко, будто всё ещё бежала.
— Ушли, — сказал я. — Но ненадолго. Они вернутся уже не втроём.
Она кивнула, не поднимая глаз.
— Здесь нельзя оставаться, — добавил я. — Идём.
Я подхватил мешок, не отпуская её ладонь, и повёл к выходу из парка. По большим улицам идти было нельзя. Там слишком много машин, витрин и взглядов. Я свернул в первый двор, потом во второй, затем в узкий проход между домами. Шёл быстро, но без суеты. Иногда задерживался у витрины, будто рассматривая товар, а сам ловил отражения за спиной. Иногда резко менял направление. Иногда останавливался и слушал.
Хвоста не было.
Пока не было.
Это значило, что те трое не решились идти сразу. Им нужно было доложить, получить приказ, собрать людей. У нас оставалось немного времени. Полчаса. Может быть, час, если повезёт.
Минут через двадцать мы вышли к старой забегаловке на окраине. Вывеска над входом выцвела, одно стекло было заклеено крест-накрест бумагой, изнутри пахло варёным тестом, уксусом и дешёвым чаем. Место неприметное, почти убогое. Именно такое, какое мне было нужно. Серьёзные люди сюда не заходят, они предпочитают рестораны с коврами и отдельными кабинетами.
Я выбрал столик в дальнем углу. Спиной к стене, лицом к двери. Привычка, от которой уже не избавиться.
Девушка села напротив, обхватив себя руками. В тепле её начало трясти ещё сильнее. Я заказал две порции горячей еды, хлеб и чай. Когда поставил перед ней тарелку, она посмотрела так, будто не верила, что еда предназначена ей.
— Ешь, — сказал я. — Только не торопись. И руки о стакан погрей.
Она послушалась. Сначала просто держала стакан, глядя в мутный чай. Потом взяла ложку и стала есть. Пыталась медленно, но голод всё равно выдавал её. Значит, с утра во рту ничего не было.
Я ел молча и наблюдал сразу за ней, за дверью, за окном и за двумя мужчинами у стойки. Обычные работяги. Не наши.
Когда девушка отодвинула пустую тарелку, на её щеках наконец появилась слабая краска.
— Теперь можно разговаривать, — сказал я. — Как тебя зовут?
Она провела ладонью по лицу, будто стирая остатки паники.
— Олеся. Олеся Романюк.
— Данило Левченко, — ответил я. — Можно просто Данило. Теперь рассказывай, Олеся. Кто эти люди? Почему они гнались за тобой? И главное — во что я только что влез?
Она опустила глаза на стол. Ногтем провела по старой царапине на пластике, потом ещё раз. Я не торопил. Человек после страха не может сразу говорить ровно. Сначала внутри у него всё ещё бежит.
— Мои родители погибли, — наконец сказала она…
