Это слово потом долго жило внутри меня, как осколок. Не успел приехать. Не успел подержать за руку. Не успел сказать, что помню, люблю, вернусь. В бумажнике у меня до сих пор лежала её старая фотография, выцветшая на сгибах. Иногда казалось, что это единственная вещь, которая доказывает: когда-то у меня была семья.
Я собирался жить тихо. Найти комнату, устроиться сторожем, охранником, кем угодно, лишь бы не слышать команд по рации и не просыпаться от каждого хлопка двери. Кодекс у меня был простой, солдатский: слабого не трогай, сильному не кланяйся, слово держи. На войне этого хватало. А вот как такой кодекс работает в городе, где люди научились отводить глаза от чужой беды, я ещё не знал.
После вокзала я дошёл до центрального парка. Он изменился меньше всего. Те же липы с чёрными стволами, облупленный фонтан, чугунные лавки, мокрые дорожки, по которым ветер гонял жёлтые листья. Я опустил мешок возле ног, сел, закурил и впервые за день позволил себе не думать ни о чём.
Именно тогда появилась она.
Мозг сработал раньше, чем я успел решить, хочу ли ввязываться. В старой жизни такие секунды решали всё. Ты либо читаешь картину сразу, либо потом уже некому объяснять, почему не прочитал. Трое мужчин, перепуганная девушка, пустые взгляды прохожих, которые внезапно заинтересовались деревьями, фонарями, собственными ботинками — всё было ясно без слов.
Я поднялся.
Девушка всё ещё держала меня за руку. Я не стал вырываться. Наоборот, накрыл её ладонь своей и чуть сжал, чтобы она почувствовала: пока я рядом, падать ей некуда. Она дрожала так сильно, что эта дрожь передалась мне через пальцы.
Троица подошла почти вплотную. Старший был лет тридцати пяти, с приплюснутым носом, тяжёлой челюстью и глазами человека, который привык, что люди уступают ему дорогу до того, как он попросит. От него тянуло спиртным и резким одеколоном. Он скользнул взглядом по моей тельняшке, мешку, старому шраму на скуле. На секунду в его глазах мелькнула осторожность, но она тут же утонула в привычной наглости.
— Слышь, отец, — протянул он, сплюнув в сторону. — Отпусти девчонку. У нас с ней разговор. Семейное дело, тебя не касается.
Я смотрел ему прямо в лицо. Спокойно. Без злости. Злость в такие минуты мешает.
— Ты ошибся, приятель, — сказал я негромко. — Это моя дочь. И разговаривать с ней ты не будешь.
Один из тех, что стояли позади, коротко усмехнулся, но смех у него вышел неуверенный.
Старший сощурился.
— Какая ещё дочь? Мы за ней давно идём. Не играй в героя, дед. Отдай девчонку, и разойдёмся без шума. А начнёшь выделываться — пожалеешь.
Он сделал полшага вперёд и протянул руку к плечу девушки.
Бить его сразу было нельзя. Парк, свидетели, день, купленные люди в форме — всё это могло обернуться против нас. Стоило начаться драке, и через пять минут я мог оказаться в отделении, а девчонку спокойно увели бы через другой выход. Поэтому я сделал иначе.
Я шагнул навстречу, так близко, что он машинально остановился. Моя левая рука легла на его предплечье почти дружески, без рывка. А потом пальцы сомкнулись.
Он дёрнулся. Лицо у него перекосилось, но вскрикнуть он не успел…
