— Остап Ильич, — быстро сказала она. — Нотариус. Папин юрист. Он всегда говорил, что Остап Ильич — человек старой закалки. Его не купишь. И не испугаешь.
В её глазах впервые появилась не просто паника, а надежда.
— У него должны быть документы. Папа говорил маме, что сделал страховку. Настоящее завещание, копии финансовых бумаг, какие-то доказательства. Он сказал: если со мной что-то случится, это спасёт Олесю.
— Где его контора?
— В центре. Старый дом с колоннами. На центральной улице, номер восемнадцать… кажется. Я там была в детстве.
Я прикинул расстояние. Через весь город. Через улицы, которые Коршун сейчас наверняка перекрывает своими людьми. Днём нас заметят на первом же широком перекрёстке.
— Сейчас туда не пойдём, — сказал я. — Дождёмся темноты. В темноте у нас больше шансов.
— У нас? — переспросила она тихо.
— Ты же назвала меня отцом, — ответил я. — Придётся соответствовать.
Она впервые попыталась улыбнуться, но улыбка сразу исчезла.
До сумерек оставалось около часа. Первым делом нужно было изменить её внешний вид. Куртка, рюкзак, волосы — всё это те трое уже запомнили и могли передать остальным. На выходе из забегаловки мы прошли вдоль бетонного забора, где пожилая женщина продавала вязаные вещи. Я купил у неё огромный серый свитер и тёмную шапку. Олеся надела свитер прямо поверх своей одежды. Он повис на ней мешком, скрыл фигуру и сделал её похожей не на испуганную студентку, а на усталую девчонку с окраины. Волосы она убрала под шапку. Рюкзак и куртку я затолкал в свой мешок, а ей дал обычный пакет.
Теперь нас труднее было узнать с первого взгляда.
Когда город начал темнеть, мы двинулись.
Освещение в спальных кварталах работало через раз. Одни фонари горели тускло, другие давно погасли, третьи мигали, бросая на мокрый асфальт больной жёлтый свет. Для обычных людей такая темнота опасна. Для меня она была привычной средой. Я шёл, выбирая тени, проходы между гаражами, дворы, где меньше окон, и арки, из которых можно заранее увидеть улицу.
Олеся старалась идти рядом. Шаг у неё был короткий, но она не жаловалась.
— Вы правда военный? — спросила она после долгого молчания.
— Был.
— Это видно. Вы всё время смотрите не туда, куда идёте, а вокруг.
— Привычка.
Она некоторое время молчала.
— Почему вы мне помогаете? — спросила наконец. — Вы меня не знаете. Могли просто уйти, как остальные.
Вопрос был честный. И тяжёлый.
Я не ответил сразу. Мы прошли через двор, где у подъезда ругались двое мужчин, пахло угольным дымом, а из открытого окна кто-то громко включил старую музыку.
— У меня была сестра, — сказал я, когда мы снова оказались в тени. — Марьяна. Почти твой возраст. Когда ей понадобилась помощь, меня рядом не было. Я был далеко и ничего не смог сделать.
Слова давались с трудом. Я давно не говорил о ней вслух.
— Я не успел, — добавил я. — С тех пор не люблю, когда сильные охотятся на тех, кто не может ответить. Вот и всё объяснение.
Олеся ничего не сказала. Только стала идти чуть ближе, почти касаясь плечом моего рукава.
Через полчаса мы вышли к широкому проспекту. Его нужно было пересечь, чтобы двигаться к центру. Я остановился ещё в арке, не выходя на свет.
На перекрёстке стояли две тёмные машины. Не полиция. Хуже. Возле них курили мужчины в кожаных куртках. Они не разговаривали между собой, не смеялись, не смотрели на часы. Они смотрели на прохожих. На каждую девушку, на каждого мужчину, который шёл рядом.
Бандитский пост.
Коршун быстро соображал. Он перекрыл основные пути к центру.
Я отвёл Олесю назад в глубь арки.
— Там люди Коршуна, — сказал тихо. — Напрямую не пройдём.
— Что теперь?
— Обойдём. Дольше, грязнее, но живыми.
Я повёл её в сторону промзоны. Старый промышленный пояс охватывал центр с одной стороны: заброшенные склады, товарные пути, ржавые заборы, мёртвые цеха. Днём там ходили редкие рабочие и сторожа, ночью — почти никто. Это было опасно, потому что в случае беды звать было некого. И удобно по той же причине.
— Держись за мной, — сказал я. — Ступай туда, куда ступаю я. Под ноги смотри постоянно. Рельсы, ямы, арматура. И ни звука без необходимости.
Она кивнула.
Мы вошли в промзону через пролом в заборе. Пахло мазутом, мокрым металлом, старым деревом и гарью. Где-то далеко лязгнул состав, прошёлся глухой удар вагонов. Этот шум был нам на руку: он глотал наши шаги.
Олеся несколько раз оступалась на шпалах. Ботинки у неё были лёгкие, городские, совсем не для такой дороги. Я поддерживал её за локоть, иногда почти переносил через грязные места. Она шла молча, стиснув зубы, и за это я уважал её всё больше. Страх у неё был, конечно. Но паника — нет.
Мы прошли больше половины пути, когда впереди мелькнул свет…
