— Профессор уже копает, — сказал он. — Завтра будет больше.
Гончар поставил бокал.
— Что ты хочешь сделать?
— Чтобы они потеряли всё. Не только боялись. Поняли.
— Убивать будешь?
Остап посмотрел на темнеющее стекло шкафа.
— Смерть слишком короткая. Они должны остаться живыми и каждый день помнить, за что платят.
Гончар усмехнулся без веселья.
— Ты всё такой же. Не горячий, а страшный.
— За мать не мстят сгоряча, Павло. За мать отвечают точно.
Тихий наклонился вперёд.
— Ты понимаешь, во что входишь? У Кравченко связи выше городка. Гордиенко тянет строительные деньги. Гнатюк держит полицию. Если начнёшь, назад дороги не будет.
— Когда я увидел мать на койке, дороги назад уже не осталось.
Он произнёс это без нажима, но оба поняли: решение принято.
— Что от нас? — спросил Гончар.
— Информация. Пара людей, если понадобится. И чтобы местные не мешали.
— Не полезут, — сказал Тихий. — Я скажу. Пока ты в этом городке, чужие руки туда не суются.
— Люди будут, — добавил Гончар. — Сколько надо.
— Много не нужно. Назар со мной. Ещё Юра Чайка нужен. Для разговоров.
— Юра приедет утром.
Остап поднялся.
— Спасибо.
Гончар тоже встал и сжал его плечи.
— Не за что благодарить. Они тронули мать вора. Это касается не только тебя.
Чтобы понять, почему Остап стал человеком с таким взглядом, надо было вернуться в годы, когда он ещё был просто мальчиком. Его отец, Мирон Левченко, приехал в этот городок молодым специалистом: весёлый, широкоплечий, с мягкой улыбкой и руками, привыкшими к работе. Мария Антоновна тогда учила детей в школе. Строгая, собранная, с прямой спиной и привычкой проверять тетради до поздней ночи.
Они поженились быстро. Через несколько лет родился Остап. Для матери он навсегда остался Остапчиком — даже когда вырос, даже когда сел впервые, даже когда о нём стали говорить чужие люди.
Детство у него было простым: двор, мяч, школа, заводская проходная, куда он бегал встречать отца. Потом Мирон умер. Остапу было четырнадцать. Сердце остановилось прямо на работе. Мать плакала неделю, а мальчик не плакал вовсе. Он просто за один день стал старше.
Денег не хватало. Мария Антоновна брала дополнительные часы, возвращалась домой бледная от усталости. Остап сначала носил ящики на рынке, таскал кирпичи на стройке, подрабатывал где придётся. Потом начал воровать. Сначала мелочь: кошельки, сумки, продукты. Потом квартиры, склады, машины. Он был осторожным и молчаливым. Не хвастался, не лез вперёд, не тратил деньги на показ.
Матери говорил, что заработал. Она, может быть, верила. А может, просто боялась спросить.
Первый срок он получил в восемнадцать. Для Марии Антоновны это стало ударом, от которого она долго не могла выпрямиться. Она приезжала на свидания, плакала, просила завязать. Он обещал и не сдержал. В исправительном учреждении Остап понял, что попал в мир, где всё жёстко, но ясно. Есть закон, не похожий на тот, что пишут чиновники. Есть слово, за которое отвечают. Есть уважение, которое нельзя купить.
Он заслужил своё место. Второй срок сделал его осторожнее. Третий — холоднее. А потом на большом сходе ему дали корону. Остап Седой стал вором в законе, хотя мать всё ещё видела в нём мальчика с разбитыми коленками.
Когда она узнала, кем он стал, не было ни истерики, ни проклятий. Только тишина. Два года такой тишины, что любой крик был бы легче. Он писал, звонил, присылал деньги. Она молчала. Потом однажды сама набрала его номер и сказала:
— Приезжай. Поговорить надо.
Они сидели на кухне до рассвета. Она говорила, он слушал…
