Гнатюк понял, что проигрывает, раньше Кравченко. Начальник полиции прожил достаточно долгую служебную жизнь, чтобы отличать неприятность от катастрофы. Неприятность можно замять. Катастрофа приходит сразу с нескольких сторон, и сколько ни подставляй ладони, всё равно проливается.
Бугаенко исчез. Вовк сбежал. Кравец переписал протокол и ушёл. Савицкий сдал денежные схемы. Коваленко вынес документы. Каденко дал показания. Та сеть, которую Гнатюк плёл десять лет, рвалась не по нитке, а целыми кусками.
Он сидел в кабинете, курил одну сигарету за другой и смотрел на почти пустую бутылку. Телефон зазвонил. Кравченко.
— Что у тебя?
— Плохо. Каденко заговорил.
— Что значит заговорил?
— Полностью. На тебя, на меня, на Гордиенко. Назвал приказы, деньги, людей.
— Куда ушло?
— В вышестоящее ведомство. Мимо наших.
— Перехвати.
— Пытаюсь. Но там уже ждут. Значит, кто-то подготовил.
— Что предлагаешь?
Гнатюк потёр лицо ладонью.
— Бежать, пока есть окно.
— Куда?
— Куда угодно. За границу. В дальний регион. У тебя средства есть.
— Если побегу, признаю вину.
— Если останешься, тебя возьмут с наручниками.
Кравченко тяжело молчал.
— Нет. Я останусь. У меня связи. Адвокаты. Гордиенко. Люди выше.
— Связи любят тех, кто стоит. Когда человек падает, они отходят.
— Тогда убирай Остапа.
— Своими силами не смогу. Мои боятся.
— Найди тех, кто не боится.
— Это война.
— Значит, война.
Гнатюк положил трубку и долго смотрел на стену. Потом открыл сейф, достал документы, наличные, паспорт. Он не собирался умирать за Кравченко. И садиться вместе с ним тоже не собирался.
Ночью, с сумкой в руке, Гнатюк вышел из дома. У ворот стояла чёрная машина. Из неё вышли двое.
— Сергей Николаевич? Остап Миронович хочет поговорить.
Гнатюк потянулся к кобуре под курткой.
— Не надо, — сказал один из мужчин. — Нам велели доставить тебя живым. Но приказ можно испортить.
Начальник полиции посмотрел на свою машину. До дверцы было несколько шагов. Он понял, что не успеет.
— Поехали.
В старом доме он сидел прямо. Не дрожал, не плакал. Он видел много чужого страха и научился прятать свой.
— Знаешь, почему ты здесь? — спросил Остап.
— Знаю.
— Тогда говори.
— Что именно?
— Всё, чего нет у других. Схемы Кравченко, его связи, деньги, дела, которые ты закрывал.
Гнатюк усмехнулся.
— А что я получу?
— Жизнь.
— Скромно.
— Больше, чем ты заслужил.
Начальник полиции выдержал паузу.
— Если откажусь?
— Материалы на тебя уйдут туда, где местные связи уже не помогут. Не в ваши привычные кабинеты. Там уже давно ждут повод.
— Какие материалы?
— Записи разговоров. Отчёты. Деньги. Люди, которым ты приказывал молчать.
Гнатюк заметно побледнел.
— Записи без санкции ничего не стоят.
— В суде, может быть. Но они подскажут, где копать. А когда начнут копать законно, найдут то, что ты сам прятал.
Он молчал. В глазах впервые появился не служебный расчёт, а усталость человека, который увидел конец.
— Ладно, — сказал он. — Спрашивай.
Он говорил три часа. Про откаты, подставные фирмы, закрытые дела, фальсификации, угрозы, людей, которых давили, чтобы расчистить землю или убрать жалобу. Профессор писал быстро, почти не поднимая головы. Иногда уточнял дату, фамилию, сумму. Гнатюк отвечал. Он уже не торговался — спасал то, что мог.
Когда всё закончилось, Профессор снял очки и тихо сказал:
— Этого хватит не только на них троих. Тут половина администрации зацепится.
— Копию в большой город, — распорядился Остап. — Моим людям. Пусть лежит.
— Сделаю.
Гнатюка не отпустили домой. Утром его отвезли к следователям, не связанным с местной системой. Там его уже ждали. Он понял, что бежать больше некуда, и начал давать официальные показания.
После Гнатюка система лишилась ещё одной опоры. Оставались двое — Гордиенко и Кравченко. Деньги и власть. Сердце и голова всей схемы…
