Жёлтые глаза повернулись к Соломии.
— Что именно ты выбираешь?
— Отдать всё, что связывает меня с тобой. Мою природу, силу, договор и долг. Всё, что делает меня тем существом, которым я была. Забери это вместо его души. Вместо шкатулки. Я отдаю добровольно.
Наступила тишина. В ней было слышно, как кровь стучит у Остапа в висках.
— Ты осознаёшь последствия, — сказал Собиратель. Это прозвучало не вопросом.
Соломия стояла очень прямо, но Остап видел, как побелели её пальцы. Она не была бесстрашной. Напротив, сейчас, когда в ней уже появилось человеческое тепло, перспектива боли и смерти обрела настоящий смысл. Раньше она наблюдала чужую смертность со стороны; теперь соглашалась впустить её в каждую клетку собственного тела.
— Осознаю.
— Станешь смертной. Обычной женщиной. Потеряешь силу и большую часть памяти о прежнем существовании. Обратного пути не будет.
— Понимаю.
— Будешь стареть. Болеть. Мёрзнуть. Испытывать страх и боль. Пройдёт пятьдесят или шестьдесят лет — и твоя жизнь закончится, как заканчивается у всех людей.
— Согласна.
— Забудешь, кем была.
Соломия чуть крепче сжала руку Остапа.
— Возможно. Но я не забуду, кем решила стать.
В этих словах не было показной отваги. Голос Соломии звучал тихо, даже хрипло. Она просто называла цену и принимала её целиком — вместе с будущим холодом, болезнями, старостью и страхом, которых ещё не умела представить. Остап понял, что именно поэтому её выбор сильнее всего, что она делала прежде своей нечеловеческой силой.
Остап слушал и не мог поверить, что женщина, которую знал всего неделю, отдаёт бессмертие ради него — водителя с больным коленом, пустой квартирой и кольцом в жестяной коробке. Он хотел остановить её, сказать, что цена слишком велика, что не имеет права принимать такую жертву.
Слова не вышли.
Он понял: решение принадлежит не ему. Возможно, впервые за века Соломия выбирала сама, не выполняя приказ и не следуя чужому договору. Отнять у неё этот выбор означало бы снова сделать её инструментом.
Остап развернул ладонь в её пальцах, и Соломия сжала её, не отрывая взгляда от Собирателя. В этом коротком прикосновении не было обещания спасти друг друга от всего. Было только согласие не оставлять другого в минуту, когда он делает собственный выбор.
Собиратель молчал долго. Ветер стих. Листья замерли на асфальте, а закатный свет словно застыл, превратив мир в неподвижную фотографию.
Затем существо протянуло руку к Соломии.
Ладонь была серой, пальцы — длинными и сухими.
Соломия сжала руку Остапа до боли. Потом отпустила и шагнула вперёд. Подняла свою ладонь, положила на ладонь Собирателя.
Свет появился не вспышкой, а медленным рассветом.
Он зародился там, где соприкоснулись их пальцы, и начал подниматься тонкими белыми нитями. Волокна света выходили из Соломии, словно из неё вытягивали невидимую ткань, сотканную за века. В этих нитях уходило всё нечеловеческое: янтарное сияние глаз, ледяное дыхание, сила, способная повернуть грузовик, власть над холодом и шкатулкой.
Соломия не кричала. Стояла прямо, слегка запрокинув голову, с закрытыми глазами. Её губы шевелились беззвучно, будто она молилась словами, которых Остап не мог услышать.
Свет тек в серую ладонь Собирателя и исчезал. Вместе с ним менялось пространство вокруг. Иней, тонкой каймой появившийся у босых ног Соломии, таял. Маленький отпечаток в лобовом стекле тягача стал прозрачнее. В белом свете контуры чёрного внедорожника за спиной существа на мгновение поблекли.
Остап видел, как на лице Соломии проходит боль. Не резкая, а глубокая, будто из неё вытягивали память слой за слоем. На мгновение её губы сложились в беззвучное слово, похожее на его имя. Он не мог приблизиться, пока Собиратель держал её ладонь, и это бессилие оказалось тяжелее любого давления.
Прошло несколько секунд. Нити стали тоньше, превратились в одну. Последняя дрогнула и оборвалась.
Собиратель опустил руку.
Соломия покачнулась. Остап успел подхватить её до падения. Она оказалась лёгкой, почти невесомой. Всё тело тряслось, зубы стучали, карие глаза метались в испуге.
— Мне холодно, — прошептала она. — Остап, по-настоящему холодно. Я не знала, что это так больно.
Он снял куртку, накинул ей на плечи и прижал к себе. Соломия уткнулась в его грудь.
Она была тёплой. Не обжигающей и не ледяной — просто такой, какой бывает кожа живого человека на холодном ветру. От этого обыкновенного тепла у Остапа перехватило дыхание сильнее, чем от всех чудес прошедшей недели.
Под тканью билось сердце — быстро, неровно, испуганно. Обычное человеческое сердце.
Остап поднял голову. Собиратель стоял напротив, такой же чёрный и размытый. В жёлтых глазах не было ни гнева, ни удовлетворения.
— Долг закрыт, — произнёс он. — Она свободна. И ты свободен…
👉👉👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже👇👇👇
*Это не обращение автора, запрещено удалять!
После короткой паузы Собиратель добавил:
— Память будет уходить постепенно. Не сразу. Останутся сны, обрывки ощущений, непонятная тоска по вещам, названий которых она уже не вспомнит. Всё остальное исчезнет.
— Этого достаточно, — ответил Остап. — Мне хватит того, что останется.
Он опустил взгляд на Соломию. Она прижималась к нему, всё ещё дрожа, и, кажется, слышала каждое слово. В карих глазах мелькнул новый страх — не перед Собирателем, а перед будущей потерей памяти. Остап крепче обнял её. Он не мог сохранить за неё прожитые века, зато мог остаться рядом с тем человеком, которым она стала сейчас. Это было единственное обещание, которое не требовало ни чудес, ни бессмертия.
Существо ещё секунду смотрело на него. В этот взгляд не помещались человеческие чувства, но Остапу показалось, что Собиратель отмечает его ответ как ещё одно отклонение от порядка. Потом фигура повернулась всем телом одним ровным движением и направилась к внедорожнику.
Дверь открылась, чёрная фигура села внутрь. Машина не тронулась. Её кузов начал становиться прозрачным: очертания поплыли, асфальт проступил сквозь двери и крылья, как бумага сквозь размытые чернила. Через несколько секунд на дороге остались только разметка и красный свет заката…
👉👉👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже👇👇👇
