— Нет. Олеся. Но я не уйду.
Он пытался вдохнуть, но воздух словно не проходил.
— Не могу…
— Можете. Со мной. Вдох. Теперь выдох. Ещё раз.
Она считала вместе с ним, удерживала его ладонь, говорила ровно, хотя сердце колотилось. Постепенно тело Карима перестало судорожно сопротивляться. Плечи опустились, дыхание стало глубже. Он закрыл глаза и впервые не провалился в лекарственный сон, а просто уснул, вымотанный, но живой.
Захра стояла у двери неподвижно.
— Он уснул без препарата, — сказала она так, будто боялась спугнуть чудо.
Олеся сидела рядом до рассвета. Когда за окнами небо стало светлеть, ей показалось, что дворец тоже выдохнул. Утром Карим открыл глаза и увидел её у кровати.
— Вы не спали.
— Нет.
— Что случилось?
— Боль догнала вас. Не болезнь. Память.
Он отвернулся.
— Вы считаете меня сумасшедшим?
— Я считаю, что вы слишком долго носите то, чего не выдержал бы почти никто.
Он молчал.
— Пока вы не позволите себе услышать этот крик, лекарства будут только закрывать дверь на время.
— И что вы предлагаете?
— Говорить. Не со мной обязательно. С собой. А я буду рядом, если позволите.
Карим устало улыбнулся.
— Вы безрассудная, доктор.
— Зато, кажется, полезная.
— Останьтесь.
Он сказал это тихо, почти беззащитно. И Олеся впервые услышала в его голосе не приказ, а просьбу.
На следующий день она вошла к нему осторожно. После ночного приступа дворец казался притихшим. Карим сидел у окна с чашкой чая. Свет падал ему на плечи, но лицо оставалось в тени.
— Вы пришли, — сказал он.
— Обещала.
Он кивнул.
— Я помню не всё. Только ваш голос. И имя.
Олеся села напротив.
— Вы звали Лейлу.
Чашка тихо звякнула о блюдце.
— Это имя здесь не произносят.
— Потому что больно?
— Потому что если его произнести, она будто снова исчезает. А если молчать, кажется, ещё можно удержать.
Олеся говорила мягко:
— Иногда рана не закрывается, потому что внутри осталось то, что нужно вынуть.
Он долго смотрел в окно. Потом поставил чашку.
— Вы хотели правду. Слушайте.
Карим рассказывал медленно, с длинными паузами. Семь лет назад он был другим человеком. Смеялся, строил планы, спорил с советниками не от злости, а от избытка сил. Лейла была дочерью близкого друга его отца. Она училась далеко от дома, приезжала летом, и каждый её приезд менял воздух вокруг. Она не боялась спорить с ним, не опускала глаз, когда он сердился, могла смеяться над его приказами так легко, что он сам начинал смеяться.
— Все говорили, что я женюсь по расчёту, — произнёс он. — Так было принято. Так было удобно. А я увидел её и понял, что удобство — плохая замена жизни.
Олеся слушала, не перебивая.
— Свадьба была почти готова. Оставались мелочи. В тот день мы должны были лететь вместе в соседний город. Я задержался из-за встречи. Она сказала, что полетит первой, а я догоню. Я помню, как раздражался из-за этой встречи. Помню каждую минуту. Потом мне сообщили, что самолёт не долетел.
Голос его стал глухим.
— Я поехал туда сам. Пустыня, металл, дым… Люди говорили, что искать бессмысленно, но я искал двое суток. Нашёл только браслет.
Он поднял руку. На запястье блеснула тонкая серебряная нить.
— С тех пор это всё, что осталось.
Олеся почувствовала, как к горлу подступает ком.
— Вы не плакали?
Он усмехнулся без радости.
— Меня учили, что мужчина не должен.
— Мужчина, который любил, имеет право плакать.
— У нас это называли слабостью.
— Тогда вас учили выживать, но не жить.
Он посмотрел на неё, и впервые в его взгляде не было защиты.
— После её смерти я пытался заполнить пустоту всем, что было под рукой. Властью, работой, женщинами, шумом. Ничего не помогало. Я решил, что если закрыть сердце, оно перестанет болеть. Но оно не перестало. Просто я перестал быть собой.
— Вы перестали жить, — сказала Олеся.
— Я перестал быть человеком.
Она положила ладонь на его руку.
— Нет, Карим. Вы остались человеком. Просто заблудились там, где потеряли её.
Он смотрел на её пальцы на своей руке.
— Вы говорите так, будто тоже знаете потерю.
Олеся долго молчала. Потом тихо сказала:
