— Мой муж погиб десять лет назад. После этого я решила, что больше не позволю себе любить так, чтобы потом снова хоронить часть себя.
Карим не отнял руки.
— Значит, мы оба ходили по миру как мёртвые.
— Нет. Мы оба устали притворяться, что смерть внутри — это нормальная жизнь.
Он вдруг коротко рассмеялся. Смех был слабым, но настоящим.
— Кто бы сказал мне, что одна упрямая женщина заставит меня говорить о слезах.
— Вы ещё не плакали.
— Не торопите лечение, доктор.
Они сидели рядом долго. Между ними не было ни приказов, ни титулов, ни стен. Только два человека, каждый со своей потерей, впервые позволившие боли стать словами.
— Я не знаю, что будет дальше, — сказал Карим наконец. — Но сегодня впервые за семь лет я хочу проснуться завтра.
Олеся улыбнулась сквозь слёзы.
— Вот это уже хороший симптом.
После той ночи воздух во дворце будто изменился. Слуги перестали ходить, задерживая дыхание. Захра всё чаще улыбалась. Карим стал мягче в движениях, спокойнее в голосе. Он ел без споров, спал дольше, иногда выходил на террасу и здоровался с теми, кого раньше не замечал.
Олеся уменьшала лекарства осторожно. Она не делала резких шагов, но понимала: главное лечение началось не в шкафу с препаратами. Утром она пришла к нему без таблеток, только с чаем.
— Сегодня обойдёмся без медикаментов.
Он поднял бровь.
— Вы решили проверить, не умру ли я от доверия?
— Я решила научить вас дышать.
— Я делаю это с рождения.
— Нет. Вы существуете. Дышать по-настоящему — другое.
Она разложила на ковре подушки. Карим посмотрел на них с сомнением.
— Если кто-нибудь увидит, как я сижу на полу по вашему распоряжению, дворец решит, что вы меня околдовали.
— Возможно, так и есть. Садитесь.
Он фыркнул, но подчинился. Олеся села напротив.
— Закройте глаза. Вдох через нос. Медленно. Выдох длиннее. Не гоните мысли. Просто отпускайте их.
Сначала он раздражённо шевелился, открывал глаза, задавал колкие вопросы. Потом дыхание стало ровнее. Лицо расслабилось, плечи опустились. В комнате повисла тишина, не похожая на прежнюю мёртвую тишину дворца. Эта была живая.
— Что чувствуете? — спросила Олеся.
— Тишину, — ответил он после паузы. — Но не пустую. Странно.
— В ней сердце слышит себя.
Он открыл глаза.
— Вы лечили так кого-нибудь раньше?
— Нет. Но иногда пациент сам подсказывает, чего ему не хватает.
— И чего не хватало мне?
— Присутствия. Вашего собственного.
Дни наполнились простыми ритуалами. Утреннее дыхание, прогулки в саду, разговоры без обязательных выводов. Иногда они молчали у фонтана, и это молчание было честнее многих признаний. Карим учился говорить о Лейле без приступа. Иногда голос срывался, иногда он уходил в себя, но возвращался.
Однажды вечером он сказал:
— Отец учил меня, что сильный мужчина не нуждается в помощи.
— Может, он ошибался.
— Раньше я бы рассердился за такие слова.
— А сейчас?
— Сейчас думаю, что сила, возможно, в том, чтобы признать: одному тяжело.
— Броня защищает, пока не становится тюрьмой.
Он посмотрел на неё внимательно.
— Вы говорите так, будто каждое слово сами вытащили из боли.
— Возможно, так и было.
— А кто лечил вас?
Олеся грустно улыбнулась.
— Никто. Я просто однажды поняла, что если не вытащу себя сама, то утону.
— Поэтому вытаскиваете других?
— Наверное.
Вечером они гуляли по саду. Солнце садилось за купола, окрашивая камень в тёплый цвет. Карим остановился.
— Закат обманчив. Кажется спокойным, а внутри небо горит.
— Может, это не обман. Может, небо показывает, что гореть и быть красивым можно одновременно.
Он улыбнулся.
— Вы снова правы.
— Привыкайте.
— К вам невозможно привыкнуть.
Олеся отвела взгляд. Он заметил её смущение и тоже опустил глаза, будто впервые понял, что сказал слишком много.
— Простите. Я не хотел смутить вас. Просто рядом с вами я вспоминаю, каково это — быть живым.
Позднее, когда она писала отчёт, в дверь постучали. Карим вошёл без сопровождения.
— Сегодня вы сделали для меня больше, чем все врачи за эти годы.
— Чем именно?
